Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 56 – Андрей Посняков, Тим Волков

«Вот почему Аглая ничего не услышала», — пронеслось в голове у Ивана Павловича с ледяной ясностью.

Он не крикнул. Время для крика прошло. Вместо этого выхватил пистолет из-за пояса и выстрелил. Полумрак палаты не дал точно прицелиться, и пуля пошла выше.

Фигура у кровати резко обернулась. Иван Павлович не сомневался — это был Лаврентий. Его лицо, искажённое нечеловеческим усилием и концентрацией, на миг отразило шок, а затем — мгновенное, волчье решение. Он отшвырнул подушку, и рванул к окну. Одно движение — и рама с дребезгом распахнулась, впуская в палату предрассветную свежесть.

— Стой! — рявкнул Иван Павлович, вскидывая пистолет.

Лаврентий конечно же не послушался. Прыжок — и бегство.

Иван Павлович выстрелил еще раз. Оглушительный грохот разорвал больничную тишину. Стекло в окне звонко осыпалось. Но Лаврентий уже был вне пределов досягаемости, лишь пола его пиджака мелькнула в сером полумраке.

Иван Павлович не стал преследовать. Он бросился к кровати. Зарудный лежал без движения, лицо синевато-багровое, рот полуоткрыт, глаза закатились.

«Асфиксия. Остановка дыхания. Секунды решают».

Он запрокинул голову больного, оттянул челюсть. Нет дыхания. Пульс на сонной артерии — слабый, нитевидный, но есть! Сердце ещё билось.

— Аглая! Сюда! Немедленно! — крикнул он.

Принялся делать искусственное дыхание. Рот в рот. Глубокий выдох, наблюдая за подъёмом грудной клетки. Раз, два. Потом ритмичный, сильный нажим основанием ладоней на грудину. «Тридцать нажатий, два вдоха». Врачебный автоматизм победил панику.

Аглая влетела в палату, замерла на пороге, увидев разбитое окно, доктора, делающего массаж сердца безжизненному телу, и валяющуюся на полу подушку. В её глазах застыл ужас, но годы работы взяли верх. Она бросилась помогать, угадывая действия.

— Массаж сердца! Да, вот так! — бросил ей Иван Павлович.

Казалось, прошла вечность. На самом деле — минуты. И вдруг тело Зарудного вздрогнуло. Раздался хриплый, свистящий, невероятно долгожданный вдох. Потом — мучительный, надрывный кашель. Его веки затрепетали.

— Дыши, — сквозь зубу прошипел Иван Павлович, продолжая ритмично давить на грудину, помогая сердцу гнать кровь. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши!

Глаза Зарудного открылись. Они были мутными, полными животного ужаса и непонимания. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Цианоз медленно отступал от его лица, сменяясь смертельной бледностью.

— Аглая, строфантин, подкожно, сейчас же! — Иван Павлович наконец прекратил массаж, проверяя пульс. Он был слабым, сбившимся, но это был пульс. Жизнь, едва теплящаяся, возвращалась.

Когда Аглая сделала укол, а они с доктором уложили Зарудного, подложив подушки, чтобы облегчить дыхание, в палату уже сбегались перепуганные больные из тех, кто мог ходить.

— Ничего, — хрипло сказал Иван Павлович, глядя на Аглаю. — Грабитель. Пытался украсть вещи больного. Я спугнул, он выпрыгнул в окно. Все по кроватям.

Когда суета улеглась, Иван Павлович опустился на табурет у койки. Руки тряслись. Теперь тряслось всё. Зарудный смотрел на него. В его мутных глазах, помимо ужаса, появилось что-то новое. Не благодарность. Нечто более страшное — полное, безоговорочное понимание своей зависимости. Он был мёртв. Дважды за сутки. И оба раза этот человек возвращал его с того света.