Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 28 – Андрей Посняков, Тим Волков

Он представил себе этот разговор. Кабинет Семашко, усталое лицо наркома. «Ну что, Иван Павлович?» — «Ничего определённого, Николай Александрович. Восемь трупов, все с одинаковыми улыбками, причина не установлена». — «И вы вернулись?» — «Я вернулся, чтобы доложить что это не эпидемия и боятся распространения этого не стоит. А со смертями, возможно, убийствами, пусть другие органы занимаются. Есть кого допросить. Ту же знахарку с беленой. Или попа пусть ищут».

Вдова учителя Миронова встала перед глазами сама собой. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Её лицо, когда она рассказывала о муже. Фотография утонувших девочек в белых платьицах. Её голос: «Он не мог так с собой поступить».

«Она поверила. Она поверила, что я помогу. Что разберусь. Что справедливость будет. А если я уеду сейчас…»

Он представил, как она узнаёт. Как соседи скажут ей: «А доктор-то московский уехал. Обратно в Москву. Бросил всё». Что она почувствует? Что подумает?

«Вы же доктор. Вы же обещали».

— Я ничего ей не обещал, — прошептал он вслух, сам не заметив.

— Что? — переспросил Березин.

— Ничего, — отрезал Петров. — Идёмте.

Они прошли ещё немного. Мысли не отпускали.

«Врач всегда обещает. Самой своей профессией обещает. Что будет рядом, пока нужен. Что не бросит, пока не разберётся. Это не клятва, это не слова. Это просто работа. Но без этого она не имеет смысла.»

Он вспомнил Егора на пароме. Его лицо, залитое слезами. Его слова: «Душа болит, господин доктор. Душа». И его мёртвое лицо с улыбкой час назад.

«А если следующий будет кто-то ещё? Если там, в городе, уже есть человек, который завтра не проснётся? А я буду в поезде, смотреть в окно и думать о своих реактивах и делах?»

Он остановился. Березин обернулся.

— Иван Павлович? Что-то случилось?

Петров постоял секунду, глядя на кресты вдалеке. Потом мотнул головой.

— Нет. Всё в порядке. Идёмте.

Он зашагал дальше, и мысли наконец улеглись, сложились в решение. Простое, ясное, единственно возможное.

«Я остаюсь. До конца. Что бы это ни было — болезнь, убийца, проклятое место — я должен понять. Не для отчёта. Не для Семашко. Для неё. Для вдовы. Для Егора. Для всех, кто уже не проснётся.»

Он не обернулся на станцию, которая осталась где-то позади. Он смотрел вперёд, на старое кладбище, где, может быть, ждал ответ.

— Иван Павлович, — окликнул Березин. — А вы ведь могли уехать? Сейчас, с этого берега, пока поезд не ушёл?

Петров усмехнулся.

— Мог.

— И что же остановило?

Петров помолчал. Потом ответил тихо, почти себе:

— Работа.

Березин не понял, но переспрашивать не стал.

Они вышли за околицу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, превратилась в размокшую тропинку, вьющуюся между полей, давно не паханных и заросших бурьяном. Слева чернел овраг, на дне которого журчал ручей, справа тянулись жидкие кусты, а впереди, уже совсем близко, виднелись кресты — старые, покосившиеся, чёрные от времени.

Березин шёл молча, но видно было, что его раздирает любопытство. Наконец он не выдержал:

— Иван Павлович, простите за вопрос… вы ведь человек учёный, из Москвы, с самим Семашко работаете. Неужели вы и вправду думаете, что столяра нашего могло… ну, это самое… суеверие сгубить? Что он на кладбище сходил, прикоснулся к чему-то нехорошему и — помер? С улыбочкой?