Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 3 – Андрей Посняков, Тим Волков

Спасск-на-Волге. Восемь мертвых. Улыбки на лицах.

Дело, кажется, намечалось и в самом деле непростое.

* * *

Поезд тащился до Спасска-на-Волге почти сутки. Вагон был третьего класса — жёсткие деревянные лавки, набитые битком мешочники, красноармейцы, бабы с детьми и неизменные куры в плетёных корзинах. Пахло махоркой, кислой капустой и мокрыми портянками. Иван Павлович примостился у окна, положив портфель на колени, и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, полустанки, сожжённые усадьбы и свежие братские могилы у насыпей. Гражданская война оставила свои отметины на каждом версте.

Добравшись до станции Бережная, доктор сошел. Дальше — паром. Сообщение между двумя половинами Спасска держалось на паромной переправе.

Утро выдалось туманное, серое, по-осеннему зябкое. Волга дышала холодом, вода казалась свинцовой, а низкие облака цеплялись за маковки собора на том берегу. Иван Павлович спустился по деревянным сходням к пристани, где уже толпился народ — бабы с корзинами, мужики с мешками, несколько красноармейцев с винтовками, какой-то прилично одетый господин в котелке, явно залётный, вроде самого Петрова.

Паром — плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами — медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.

Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег — кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал — тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза — каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке — может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь — заставило его подойти.

— Простите, — тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. — Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи — работяга, каких война и смута превратили в тень.

— Какая уж тут помощь, барин, — глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. — Никто не поможет.

— Я доктор, — мягко сказал Иван Павлович. — Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

— Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.