Онлайн книга «Час новгородской славы»
|
Обнявшись, простились. Утром у себя в канцелярии Олег Иваныч обнаружил Ульянкин иск.
Молодец, Ульянка! А это что? «Вымато…» «Вымато…» А! Протокол выемки. Той самой испорченной шубы. Четко сработали судейские! Любо-дорого посмотреть! И дата указана «восьмого дни», и время «до крика петуха», и даже понятые, «послухи». Все по закону — по «Новгородской судной грамоте». Ни одна собака не прицепится. С утра же приставы разнесли и вручили повестки: истице, ответчику и свидетелю. Все трое явились после обеда, ближе к полднику, как было написано в повестках «как солнце заиде за лес». Первую половину дела (о шубе) решили быстро, прекратили за примирением сторон. Ульянка тут же исчезла — убежала в Гришанину келью, а чем уж они там занимались, бог весть. Олегу Иванычу то не интересно. Гораздо интереснее расколоть двух паразитов-стражников. При этом еще нужно не позабыть и о писце в красном кафтане. Выяснил уже Олексаха, что тот на Запольской делал? Ладно, это и потом успеется. Олег Иваныч мигнул дьякам. Те по-быстрому вышли. — А тебя, Онуфрий Елисеев, я попрошу остаться… Олег Иваныч старался придать голосу приличествующую случаю серьезность. Мысленно — Мюллер и Штирлиц. Глаза у Онуфрия беспокойно забегали. — Грамоте обучен, сын Елисеев? — Малость самую. — Ну, раз малость, тогда и записывай, Онуфрий. Олег Иваныч усадил Онуфрия на лавку, поставив позади него двух вооруженных воинов в блестящих кольчугах и пластинчатых нагрудниках-панцирях. — Сначала пиши вопрос. Когда и при каких обстоятельствах ты, Онуфрий Елисеев, получал от корчмаря Явдохи деньги? В каких размерах? Онуфрий дернулся: — Никакого Явдохи не знаю! — Не знаешь? Тогда пойдешь в поруб, будешь там гнить и думать… Знаешь, о чем? — О чем? — О том, почему ты сидишь, а твой напарник, дядько Кузьма, преспокойно пьет винище на Загородцкой! — Так он, змей… — Вон, почитай, что он про тебя пишет! Олег Иваныч вытащил из стоявшей на подоконнике шкатулки грамоту, недавно сотворенную Гришаней от имени стражника Кузьмы. — Чы… Чи… — захлопал губами Онуфрий. — Чистосердечное признание, — помог ему Олексаха. — Дальше честь? — Чти, — обреченно кивнул Онуфрий. А с Кузьмой так легко не получилось. Или он предчувствовал что-то, или точно знал, что никаких грамот Онуфрий собственноручно написать не способен — не по плечу ему такой научный подвиг. Сломался только через три дня, после очной ставки с напарником, уже соответствующим образом обработанным. Кузьма пытался, конечно, кое-что Онуфрию объяснить. Да Олег Иваныч не дал и рта раскрыть. В том-то и состоит искусство проведения очной ставки: позволять говорить только тому, кому нужно, и только то, что нужно по делу. Кто этим искусством овладел, тот следак. А кто нет — тот так, погулять вышел. К вечеру Олег Иваныч хотел было предъявить обоим — Онуфрию и Кузьме — обвинение, но вдруг задумался. А что, собственно, предъявлять-то? В чем обвинять? В государственной измене? Ну, а Шелонский договор что гласил? Московский великий князь — главный судья и суверен Новгорода! Стало быть, не Онуфрия с Кузьмой в государственной измене обвинять нужно, а его, Олега Иваныча. Вон как дело-то обернулось! Ладно, сам с собой он как-нибудь разберется — Московскому князю не присягал. А вот касаемо стражников… По идее, их нужно отпускать. Но очень не хотелось. Отпустить — значит, вспугнуть резидентов, Явдоху и Митрю. А к ним еще ой-ой сколько народишку шастало. Все против Новгорода шпионили. |