Онлайн книга «Час новгородской славы»
|
Службу судебных приставов однозначно усилить, повестки подозреваемым и свидетелям-послухам пусть вручают при свидетелях. Ежели не явился в положенное время без уважительной причины, вот тебе арест! И думай, являться в следующий раз или нет. Следственные бумаги… Ну, протоколы выемки, те еще куда ни шло, хоть и на березовой коре нацарапаны. Свидетели, место, время, описание вещей — все честь по чести. А вот с протоколами осмотра места происшествия — беда, невесть что понапишут, прямо хоть бланки специальные создавай… Кстати, будет типография — там и напечатать, за счет городской казны. Отличная идея! Где только Гришаню черти носят? Не он там, внизу, кричит? Голос вроде его. Ну, иди! Иди сюда. Счас поимеешь! — Ну? — грозно вопросил Олег Иваныч, когда на пороге возник Гришаня. В щегольском красном кафтане с золоченой нитью. Не кушаком каким подпоясанном — поясом наборным, серебряным. На поясе — узкий меч в кожаных ножнах. Попробуй-ка, господин начальник, оскорби такого! — Странные дела творятся на Плотницком, Олег Иваныч! Помнишь те дела, по пропажам людей? — Красивых девок-то? Ну? — Был сегодня на Щитной, у Никиты Анкудинова, оружейника. Поклон он тебе передавал. У Никиты племянник имеется, Рынкин Тимофей, замочник. А у того Рынкина в учениках некий Ондрюша, Никиты Листвянника сын. Молодой совсем вьюнош, младше меня, а дело в руках спорится — любой замок соберет, как и всякий иной механизмус… — Короче! — Хорошо, короче. У парня этого, Ондрюшки, девчонка есть. Машка, красавица. Все мужики с Молоткова улицы — там она живет — вослед оглядываются! Да что мужики — монахи с монастыря Михалицкого, и те… — С монахами пущай владыко разбирается. Я так полагаю, надумал ты этого рукастого малого, Ондрюшку, переманить станки печатные делать, кои немец Гутенберг придумал, да на тех станках книги печатать, начальнику своему ничего про то не сказав. — Кормилец, да я ж… — Цыц! Узнал уж о придумке твоей от владыки. Так чего дальше-то? С девкой той, Машей-красавицей? — А, так вот! — Гриша переключился снова на Ондрюшку: — Уговорил я его, Олег Иваныч и деньги приличные посулил, каковых он в учениках у Рынкина век не заработает. Так не согласился он! Не могу, говорит, и все тут. А я по глазам-то вижу — хочет он к новому делу пристать, жутко хочет, аж горит весь. Смекнул: значит, держит что-то. Или — кто-то. Ну, кто может молодого парня держать? Ясно, кто. Так и спросил прямо. Ондрюшка поерепенился для виду, да потом и выложил все про Машку. Матка, вишь, у Машки той строгая, замуж ее прочит за старика какого-то. А девка, конечно, того не хочет. Вот и сговорила она Ондрюху в бега податься — в Тихвин. — Эка невидаль! — Невидаль не невидаль, а дальше выяснилось, что доброхот у них в том деле имеется. Бескорыстный помощник, добрая душа. Не верю я в доброхотов, Олег Иваныч! Не верю. Особенно как про пропавших девок вспоминаю. Ведь все, как ты говоришь, «глухари». Красивые и бедные. И Машка эта тоже такая. Красивая и бедная. Я, правда, сам не видал, но Ондрюшка рассказывал, словно соловей пел… Олег Иваныч, можно, я пивка глотну вон с кувшинца? — Ну, глотни. Только там квас, не пиво. — Уф! Хорошо!.. Так вот, насчет доброхота. Низок, плюгавист, лет сорока, волос редок, кой-где плешь видна. Бороденка редкая, как у козла. Чья морда, улавливаешь? Вот и я про то подумал. Зашел в Михалицкую трапезную — Машку там этот плюгавец увидел, там и помощь предложил. И что же? Узнали его монахи по описанию. Упадышев. Митрий Акимыч! Поистине добрейшей души человек, а?! |