Книга Воевода заморских земель, страница 119 – Андрей Посняков

— Ты чего притихла, Маланья? — толкнула под руку младшая сестрица. Хихикнула: — А он ничего, красивый.

— Милости прошу дорогого гостя! — немного коверкая русский язык, поклонилась в дверях тощая Таиштль. Могла б, конечно, и на своем языке поздороваться, да принято так было — должностных лиц по-русски приветствовать, несмотря на то что многие из них местными были.

Сели обедать: пироги, маисовые лепешки, дичь. Таиштль все бражки подливала — выпил одну кружку гость, больше не стал, вежливо отказался — дела, мол. Ну, дела так дела. Очень это Таиштль понравилось, да и любопытство снедало — женат ли гость или нет? Вроде молод еще, да ведь кто их, молодых, сейчас знает? Пыталась было в горницу с кувшином проникнуть, как беседовать стали, типа — попить принесла. Не удалось — цыкнул на нее Текультин Власьич — неча бабам в важные дела носы совать длинные!

А Маланья, бросив пряжу, прижалась вдруг к дереву да псалом затянула тихонько. К тому времени и посланец важный все свои дела с хозяином обговорил — почивать собирался в гостевой горнице. Только лечь собрался — песню услышал. Подумал было — поблазнилось. Прислушался — ан нет… Накинув на плечи плащ, вышел на крыльцо — серебряный месяц качался в небе, казалось, близко-близко, протяни руку — достанешь. В раскидистых ветвях платанов застряли желтые звезды. В их призрачном свете стояла, прижавшись к дереву, тонкая девичья фигурка.

— Маланья, — тихо произнес молодой индеец. Девушка вздрогнула, обернулась — в глазах, широко распахнутых, темных — отразились звезды.

— А я-то думаю, что-то давно тебя в церкви не было. — Николай подошел ближе. — А ты, оказывается, вон где… Рад. Очень.

— И я… — прошептали девичьи губы.

Наутро Николай Акатль арестовал Матоню и Олельку Гнуса. Обвинение пока не предъявлял, но подозрения имелись, правда не очень веские: показания продавца красок, слуги из Кривдяевой корчмы, еще некоторых ограбленных. Ну, и собственная интуиция, конечно, тоже подсказывала — за ночными грабежами с убийствами, что произошли в Ново-Михайловском посаде, явно стояла эта парочка. И хорошо, если только они одни. Имелись у Николая Акатля сильные сомнения насчет добропорядочности хозяина окраинной корчмы Кривдяя. Да вот только с доказательствами дела обстояли худо. Может, арестованные чего покажут? Бить бы кнутом, пытать — да адмирал-воевода специальным указом строго-настрого запретил такие вещи. Оно и правильно, с одной стороны, под пытками-то чего только люди на себя не покажут! А с другой — чего вот сейчас с пойманными делать-то? Николай лихорадочно пытался представить, что б на его месте сделал сейчас старший дьяк Григорий или сам воевода-касик? Ну, сперва подержали б дня три без допросов, а затем — почему-то обязательно к вечеру третьего дня, не позже — допросили б по одному, причем, словно бы один уже во всем признался — «раскололся», как любил говорить воевода. Потом бы с тем же продавцом красок, да и с Кривдяем, допросные встречи устроить — «очные ставки» называются. Ну, это не сразу, сперва допросить… Черт! Так они ж вместе в поруб брошены! Эх, незадача! Не сообразил сразу, а теперь уж, наверное, поздно — наверняка сговориться успели. Впрочем, все равно, по одиночке их разбросать надо, пусть пока сидят. Самому в соседнюю деревню, Мештитак, отправиться — ведь именно туда воевода с дьяком ушли, да так по пути и пропали. Одному не стоит соваться — со стражей — да еще кузнеца Мишку прихватить, приятеля старого, ежели Текультин отпустит.