Книга Месяц Седых трав, страница 89 – Андрей Посняков

— Это не пояс Кэзгерула! На том было написано «в девятую ночь месяца седых трав», а на этом – «летят и сверкают молнии».

— Н-да? – неприятно удивился Баурджин. – Жаль, а я так дорого его купил. Может, все же, подарить Кэзгерулу? Пусть уж хоть этот.

Посоветовавшись, так и решили – торжественно вручили пояс сразу по прибытии в родное кочевье, как раз перед праздничным пиром.

— Носи, Кэзгерул! – повязав пояс, Баурджин обнял анду. – Вот тебе взамен пропавшего. Все же ведь должен ты оправдывать свое прозвище! А то какой же ты Красный Пояс, если пояс у тебя не красный, а вовсе даже синий?

А красавчик Эрхе-Хара, как потом пояснил Гали, когда отряд Жорпыгыла Крысы проезжал мимо юрты Гамбикэ, о поясе даже и не вспомнил. Вернее, вспомнил, но так, невзначай, дескать, наверное, потерял где-то или, скорее всего, пропил. Что ж, пропил и пропил. Экое дело – бывает!

Боже, как красиво было вокруг! Залитые золотым солнечным светом величественные синие сопки, лазурное небо, нежно-голубое русло реки, пастбища в узких долинах, изумрудная зелень трав с алыми россыпями маков. Ну, точно как на картине Клода Моне, которую Дубову в сорок седьмом году довелось как-то видеть в Париже, в музее д’Орсе. Очень ему тогда та картина понравилась: голубое, с белыми густыми облаками небо, рощица на горизонте, на вершине холма, а на склоне, средь высокой травы – ярко-красные головки маков. И спускающиеся вниз люди – женщина с девочкой. Маковая россыпь не в центре картины, а сбоку, справа, словно бы художник невзначай подсмотрел, подумал – и нарисовал-сфотографировал. Душевная получилась картина. И вот сейчас, здесь тоже что-то подобное, даже, пожалуй, еще красивее: небо ярче, травы зеленее, а уж про маки и говорить не приходится – прямо рвутся в глаза яркими алыми взрывами! Красота – не оторваться.

Баурджин вдруг поймал себя на мысли, что ему очень пришлись по сердцу здешние места – голубовато-синие сопки, чистая лазурь неба, пахучее разнотравье, река, ну и, конечно, маки.

Еще немного постояв, юноша тронул коня и неспешно поехал вниз, к реки, к своим… К своим – ах, какое прекрасное слово! Проезжая маковым лугом, не удержался, наклонился, на ходу срывая цветы, вплел коню в гриву.

— Хэй-гей, Баурджин! – увидали подъезжавшего десятника парни. – Как погостил, нойон? Как поживает твой анда, Кэзгерул Красный Пояс?

— Хорошо поживает, не жалуется, – улыбаясь, Баурджин спрыгнул с коня. – Что та белая кобылица, успокоилась?

— Успокоилась, – засмеялся Гамильдэ-Ичен. – Больше уже не брыкается.

— Сказать по правде, таки пришлось нам ее стреножить, – подойдя ближе, пояснил Юмал. Ох, и здоровущий же был парень, как и его братец, Кооршак. Высокие, что твоя башня, сильные, косая сажень в плечах. И главное, оба добродушные, незлобивые, этакие на первый взгляд увальни, над которыми в роду Олонга ну разве что совсем уж маленькие младенцы не подшучивали. А братья на шутки не обижались, они вообще были необидчивыми.

— Ну, что братцы? – по очереди обняв всех, хитро улыбнулся десятник. – По такой жаре неплохо бы кумыса выпить. Холодненького, хмельного.

— Да уж, – мечтательно прикрыл глаза Гамильдэ-Ичен. – Кумыса бы сейчас хорошо выпить.

Баурджин хохотнул:

— Не рано тебе пить-то?

— Мне? – Гамильдэ-Ичен обидчиво хлопнул ресницами. – Мне – не рано, это вот им, – он кивнул в сторону мальчишек-подпасков, – рано! А, что спорить – кумыса-то у нас все равно нет.