Книга Разбойный приказ, страница 107 – Андрей Посняков

— Здесь, здесь, – закивали парни. – Эвон, ворота распахнуты.

Поблагодарив, Иван поправил на плечах суконную однорядку и, сняв шапку, вошел в питейное заведение. Изнутри кабак оказался довольно просторным, с украшенной поливными изразцами печью – чтобы зимой питухи не мерзли – и тремя длинными столами, сколоченными из крепких досок. Вдоль столов стояли такие же крепкие скамейки, к стенам были прибиты лавки, на которых, впрочем, никто не сидел, а каждый вновь входящий сбрасывал туда мокрую одежку – кафтан или армячишко, – оставаясь до неприличности раздетым – в зипунах и рубахах. Впрочем, подобные вольности здесь, кажется, никого не смущали.

Иван тоже сбросил мокрую однорядку и, одернув полукафтан, скромненько присел в уголку, заказав целовальнику перевара. Кроме перевара – вещицы жутко хмельной, кою гнали чуть ли не из навоза, – никакого другого напитка в кабаке не было, что и понятно: цареву водку, квасы, медовухи – все делали из зерна, а зерна-то в нынешние времена было мало – неурожаи, голод. Вот и пили питухи что придется.

Сивоволосый служка живо спроворил новому посетителю глиняную кружку ядреного напитка и маленькую мисочку кислой прошлогодней капусты – зажевать. Больше никакой еды в кабаках не полагалось, хочешь щей похлебать – иди в корчму или на постоялый двор, а сюда не есть – пить приходят. И пьют крепко! С того питухам разоренье, а царевой казне прибыток, о том присмотрщик за кабаком заботится, не красть да питухов не обирать обещав, на чем и крест целовал, клялся, оттого – целовальник. А в помощниках у него юркие парни – кабацкая теребень – они и перевар подливают, и капустку подносят, а если кто перебрал, так и домой отведут за особую плату. Пока, правда, перебравших вроде бы не наблюдалось, рановато еще… хотя, нет, вроде бы похрапывал кто-то под лавкой, определенно – похрапывал.

За столами сидело уже десятка полтора человек, судя по одежке – мелкие купцы, припозднившиеся с торгов однодворцы, артельщики – плотники или мастеровые. Наверняка имелись и лоцманы, и матросы с баркасов, оставалось лишь их выявить да разговорить, зацепиться языками. Денег пока вроде хватало… Иван тяжко вздохнул, вспомнив это «пока». Чего душой кривить – деньги таяли, как снег жарким майским днем. Ну, на прожитье да на пропитание, положим, уходило немного, зато отбить все претензии Введенского монастыря к Митьке и Василиске стоило немаленьких денег. Да, выданное дьяком разбойного приказа серебро неумолимо подходило к концу. Приходилось экономить – еще пара недель, и, пожалуй, хоть на паперть иди христарадничать, а ведь еще дела делать да потом до Москвы добираться. Тут призадумаешься, завздыхаешь.

— Что, мил человек, вздыхаешь? – На скамью рядом с Иваном опустился здоровенный мосластый мужик с пегой всклокоченной бородой и красными мозолистыми руками. Мокрый армяк мужик так и не снял, лишь распахнул на груди и теперь дожидался служку с заказанным переваром.

— Чего вздыхаю? – Иван улыбнулся. – А грустно чего-то, да дождь, собака, льет – на улицу, носа не замочив, не выйдешь.

— Да уж, – охотно согласился мужик. – Мефодий сегодня. А на Мефодия дождь – так сорок ден дождь, примета такая.

И в самом деле, как раз сегодня был очередной церковный праздник, день священномученика Мефодия, епископа Патарского, известного на Руси как Мефодий-перепелятник. С этого дня люди, охотившиеся на перепелов, – их так и называли, перепелятники – специально наблюдали за озимыми: ежели над полем летят паутины да носится мошкара – там и будут перепела собираться, так и жди удачи охотничьей.