Книга Разбойный приказ, страница 50 – Андрей Посняков

Чернец улыбнулся:

— Не меня благодари, отроче, – Господа! На все Его воля.

Прихватив из людской какие нашлись припасы, беглецы вышли во двор. Сквозь густые темно-серые тучи слабенько брезжил рассвет. Спрятавшийся от дождя в будку пес загремел цепью, однако даже не высунул на улицу носа – видать, за ночь-то надоело лаять.

— А в избенке-то никого нет! – успев сбегать на задний двор, доложил Прошка. – И куда второй холоп делся?

— Да и пес с ним, – Митрий отмахнулся. – Все одно уходить побыстрей надо.

Прохор подмигнул Василиске:

— А чего пешком уходить? У хозяина, татя, чай, лошаденки имеются и телега.

— А по лесной тропинке проедет твоя телега? – охолонил приятеля отрок. – Да и всего-то пяток верст до починка Кузьмы – и пешком доберемся.

— А зачем вам на починок? – поинтересовался монах, оказавшийся вовсе не старым – высоким, плечистым, светловолосым… Нет, даже не так. Волосы у него были не просто светлые, и даже не белесые, а белые-белые, словно выцветший на солнце лен. Такого же цвета борода и усы. А лицо – смуглое, обветренное. Что и понятно – чай, не в келье поклоны бил, заведовал онежской тоней.

— На починок-то? – Митька подивился вопросу, уж больно любопытен чернец. – Да так, родичей дальних навестить.

Тонник покачал головой:

— Не советовал бы… Хозяин-то, беломосец, видать, недюжинную силу в здешних местах имеет. А вы говорите – починок. Достанет он вас на починке, не сам, так людишки его.

— Так, может… – Прошка посмотрел на приятеля и запнулся.

— Нет, – шепотом отозвался Митрий. – Кровью человеческой руки марать – грех это. Ладно, пошли. Придем на починок – там и будем думать.

Перекрестясь, пошли со двора. Прохор задержался в воротах.

— Пистоль. Может, его прихватить? С припасами.

— Зачем тебе пистоль, парень? – удивился монах. – От лиходеев обороняться? Так всего один выстрел и успеешь сделать, не более, и то, если порох не отсыреет. Толку-то!

Выйдя на Кузьминский тракт, простились. Монах, поправив на плече мешок, направился к Спасскому погосту и дальше, на Тихвин, остальные принялись искать в кустах повертку на починок Кузьмы. Пасмурно кругом было, хмуро. Мелко моросил дождик, и ребята уже давно промокли до нитки, на что, впрочем, не обращали никакого внимания. Над озерами стоял густой туман, затянувшие небо облака были настолько плотными, что даже не позволяли видеть Спасскую церковь, а ведь та стояла на холме, так что в обычные дни видать на всю округу.

Немного поискав, нашли повертку, грязную и заросшую травой. По обе стороны от нее вздымался лес – ореховые кусты, осины, березы. Чем дальше, тем деревья становились гуще, вот уже пошел бурелом, а за ним и ельник. Стало кругом темно, словно ночью, правда, сверху не моросило – не давали плотные еловые лапы.

— Чего-то уж больно долго идем, – с трудом вытаскивая из грязи ноги, посетовал Прошка. – Ты ведь, Василиска, говорила – пять верст.

Девушка усмехнулась:

— Да это не я говорила, а пастушонок тот. Может, врал?

— Да ты сама-то дорогу помнишь?

Василиска вздохнула:

— Откуда, коли я тут никогда не была? А дядьку Кузьму с теткой Настеной помню. Правда, они тогда еще на деревне жили.

Митька внимательно посмотрел по сторонам. Что-то не очень похоже было, чтоб подходили к жилью, наоборот, казалось, забирались в самую глухомань. Кое-где приходилось перебираться через поваленные на тропу деревья – вот уж точно, на телеге не проедешь! Пару раз промелькнули по левую руку заросшие молодым подлеском пустоши – бывшие поля? пастбища? покосы?