Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 106 – Андрей Посняков

Иван усмехнулся:

— Думаю, и в Швеции в последнее время не слаще. Урожай плоховат, иначе зачем наш хлеб покупать собрались? Акинфий Козинец ведь им продать хочет. Вот только через кого? Старый таможенник не согласился помочь, за что и поплатился, а вот новый… Они, Митрий, нового обязательно прощупывать будут.

— А могут ведь и в обход таможни!

— Могут, конечно… Но это больше возни. Стражи стоят и в Сермаксе на Свири-реке, и в Орешке, у выхода с Нево-озера. Как на карбасах проплыть? Была бы Корела шведской, тогда ясно, спустились бы по Ояти да через озеро и махнули. Красота! Но вот только Корела-то нынче не шведская, наша! Значит, и незачем им туда идти, значит, один путь у лиходеев — по Свири через Сермаксу, дальше — по озеру, через Орешек, а там везде стража! Без таможенной грамоты не проедешь! Да и грамота нужна особенная — чтоб не сунулись проверять, что везут. На Руси голод, царь Борис Федорович строго‑настрого хлеб за рубежи продавать запретил. А лиходеи эти что вытворяют? Людям сеять нечем, а они зерно возами вывозят! И ведь это только первая ласточка!

— Угу, — согласно кивнул Митрий. — Тогда они должны карбасы нанять. Ежели, конечно, с корабельщиками свейскими не договорились.

— Не думаю, чтоб договорились. Свеев-то на границах ой как проверять будут! Зачем им лишний риск? Нет, Акинфий на свеев сам выходить будет, а значит, ты, Митрий, прав — и баркасы ему понадобятся, и лоцман. Много на посаде лоцманов, что свейский путь знают?

— Полно.

— Вот видишь. За каждым не проследишь. А вообще, где мореходный народ по вечерам собирается?

Митька ухмыльнулся:

— Ясно где — в корчме у Бастрыгина либо на Кабанова улице, в царевом кабаке.

— Славно! — Иванко потер руки. — Вот туда-то я сегодня и отправлюсь.

— Смотри не упейся там, — пошутил Митрий и уже серьезным тоном добавил: — И не худо б было Прошку с собой взять, для верности.

— Ну уж, — скривив губы, Иванко поправил на поясе нож. — Как-нибудь и своими силами обойдусь.

— Смотри-и-и…

Простившись, Митька покинул постоялый двор и первым делом направился в гостевую избу Введенского монастыря, навестить сестрицу Василиску, ну а уж от нее планировал пойти на торжище, поискать Онисима… и в Большой монастырь неплохо было б зайти, так, на всякий случай.

Вечер выдался дождливым, серым. Вроде бы до полудня небо было лазурным, чистым, и вдруг к вечеру на2 тебе — появились поначалу маленькие облачка-тучки, быстро собравшиеся в сожравшую небо синь. Ждали грозы, однако ничего подобного не было: не гремел гром, не сверкали молнии, а просто полил дождь и лил весь вечер, мелко, нудно и не переставая. Иногда, правда, почти прекращался, словно сбираясь с силами, чтоб немного погодя хлынуть опять. Дороги быстро раскисли, превратились в месиво из песка и глины, в многочисленных лужах, довольно похрюкивая, разлеглись свиньи — дождь-то был теплый, грибной.

Сквозь призывно распахнутую дверь царева кабака пробивался тусклый свет дрожащих свечей. Прямо над дверью был прибит известный всякому питуху кабацкий знак — еловая ветка. Под навесом, у коновязи, топталось с полдесятка лошадей, там же стояли и слуги, болтали, по очереди прикладываясь к большой плетеной баклажке.

— Эй, православные, — сворачивая с улицы, обратился к ним Иванко. — Царев кабак здесь ли?