Книга Перстень Тамерлана, страница 46 – Андрей Посняков

— Именно, что черт! К дьяволу и его работы, – резко тряхнул головой Ефим Гудок. – Говоришь, ты с Угрюмова, а Ондатрия не знаешь! Работы его – татьба да мошенство, потом нам с тобой стоять на правеже, не Ондатрию. Нет уж, сами заработаем, мы ж с тобой скоморохи, не кто-нибудь! Эх, гудок бы найти… Ты на чем играешь?

— На бас-ги… Тьфу ты – на гуслях.

— Тоже неплохо.

Прибежал корчемный отрок, Егорша. Бросил на стол перед беглецами черствую лепешку да миску с каким-то неаппетитным серо-коричневым месивом, поставил пару кружек с обгрызенными краями, поклонился:

— Ешьте, пейте, гостюшки!

Постоял, просительно поморгав глазами.

— Не стой, паря, – разуверил его Ефим. – Нет у нас пока ничего и подать тебе нечего.

Обиженно фыркнув, отрок испарился.

— Капустка! – подмигнув Ивану, Ефим захватил из миски пальцами изрядный кусок месива и, запрокинув голову, положил его себе в рот. Зачавкал:

— Вку-у-усно.

Раничев брезгливо понюхал принесенную служкой капусту, попробовал на язык и сразу же выплюнул:

— Ну и гадость эта ваша заливная рыба!

А вот напиток – судя по всему, это была медвяная брага – Ивану неожиданно понравился. Пахучая, забористая, резкая. Изрядно ее было в кружице – литра два, не меньше.

— Вот, помнится, в детстве, было такое вино – «Плодово-ягодное», – опростав полкружки, довольно промолвил Раничев. – Как сейчас помню, девяносто восемь копеек стоило, еще портвейн был, «тридцать третий», по вкусу – ну в точности как эта бражка. – Фима, у них еще там такая бражка есть, а? – Иван быстро хмелел, еще бы, на голодный желудок да выпить больше литра! К тому ж он и с самого начала собирался напиться, ну а как тут не напиться, когда… когда… Что же, черт побери, произошло-то?

— Ефим, мы где?

Скоморох осоловело взглянул на него; видно, и на него подействовала брага:

— В корчме… у этого… у Ондатрия.

— Ах, в корчме… А где дичь?

— На дичь у нас гривен нет, друже! И так в долг гулеваним.

— Эт-то плохо, что в долг, – икнув, поддержал беседу Иван. – А почему в баре музыки нет, а? Ну вот скажи мне, почему? Бармен, эй, бармен!

Мальчишка с кружками – кажется, Егорша, – не поворотив нос, пробежал мимо. Помнил, змей, что нет у них пока денег. А раз нет, так чего подбегать?

— Х-хочу м-музыки! – не унимался Раничев. – И этих, как их, женщин. Чего это в баре никаких девчонок нет? Он что, для «геев», что ли? Фима, ты зачем меня в «голубой» бар привел, шельмец этакий?

— Тихо, тихо, друже, – утихомиривал его Ефим. – Неровен часть, зайдут стражники.

— Какие, на фиг, стражники? Мы с тобой сами себе стражники. И что ж тут музыки нет? Самим спеть, что ли? Интересно, есть у них тут к-караоке? Эй, бармен, бармен! Подь сюда, харя косорылая. Скажи ему ты, Фима. Скажи, нечего харю кривить и н‑на музыке экономить, иначе, иначе я его в ОБЭП сдам, у меня там приятель между прочим…

— Пошто буянит? – Подошедший хозяин вопросительно взглянул на более трезвого Ефима. – Иль умаялся, сердечный?

— Не умаялся! – Раничев хватанул кулаком по столу, где-то в глубине души ощущая себя последней свиньей – никогда раньше он еще до такого состояния не напивался, хотя, что греха таить, бывало, конечно, всякое.

— Не умаялся! – Он поднялся с лавки, направляясь к хозяину корчмы. – Песен хочу, понял, ты?

Корчмарь опасливо попятился, на всякий случай подзывая служек. Потом, подумав, махнул рукой: мол, хочет, так пускай поет, жалко, что ли?