Книга Перстень Тамерлана, страница 52 – Андрей Посняков

— Ефим! Фима!

Скоморох вздрогнул, обернулся.

Выскочивший из-за кустов Раничев, пробормотав: «Бежим!» – быстро увлек его за собой, за кусты, за деревья, подальше от корчмы, от нескромных взглядов.

— Чего полошишься? – укрывшись за бузиною, недовольно спросил Ефим.

— Минетий. Тиун. По наши душеньки приезжал. – Иван еле перевел дух. – Гнался! С корчемными.

— Вот пес препоганый! – выругался скоморох. – Где ж теперь и ночевать-то?

Раничев пожал плечами, осмотрелся и неожиданно предложил заночевать здесь же, в кустах:

— А что? Тепло, трава мягкая… Да мы ж, кстати, и вчера на улице ночевали – на дворе-то, да и допрежь того.

— А стража?

— Стража… – Иван задумался, вспомнив воротных мздоимцев, особенно самого жадного из них, Онцифера. Ему ведь до сих пор и должны – два дня осталось. Должны… Гм… Раничев вдруг повеселел: – И что нам та стража? Поймают – скажем правду: мол, скоморохи мы, начальника стражи Онцифера добрые знакомцы. А уж он за нас, думаю, заступится, по крайней мере в ближайшие два дня.

— Не начальник он, десятник всего лишь. – Ефим широко зевнул и, перекрестив рот, похвалил идею: – А мысль ничего, хорошая.

Тут, в кустарнике, и прилегли на ночь, натаскав с дороги кусков упавшей соломы. Тихо было вокруг, темно, благостно, лишь лаял иногда корчемный пес Агнец, да Ефим Гудок вполголоса рассказывал про то, как прошел день. А прошел в метаниях зряшных: нет, конечно, он повстречал старых знакомых, но не из скоморохов и, увы, не из тех, кто мог поверить в долг – из таких был один Ондатрий, да и тот имел свои интересы.

— На торгу, правда, говорят, выступали вчера двое. Канатоходцы или шестовики, черт их… я-то сам не видел, – почти уже засыпая, поведал Ефим. – Мужик с отроком. Значит, не канатоходцы – шестовики. Мужик шест держит – жердину длинную, а отрок по этому шесту лазит с прибаутками всякими. Вчера у них всю монету из шапки сперли – видно, вдвоем работают, когда как тут не менее как трое надобны. Двое с шестом – и один, чтоб следил, что вокруг деется.

— Бригада, в общем, – кивнул Раничев. – Как у наперсточников. Ладно, спим. Завтра посмотрим, что делать. Хотя… чего смотреть? – Он вдруг встрепенулся. – Переманить их надо, ну тех, с шестом. Пускай с нами работают, раз у них людей не хватает. Думаю, мелочь сторожить и мы с тобой сумеем, а, Ефим?

Ефим одобрительно хмыкнул:

— Ну и голова у тебя, Иване. Здорово придумал!

Завтра, с раннего утречка, едва встало солнце, оба беглеца отправились на рынок. Вопреки всем их опасениям, ночь прошла спокойно – ни стражники не потревожили, ни корчемные, так что, грех жаловаться, выспались, теперь бы покушать… да и попить бы, что-то по пути колодцев не попадалось, а солнышко-то пекло уже.

— Не рано идем-то? – проходя мимо церкви, поинтересовался Раничев.

— Не рано, – в тон ему ответил Ефим и спросил, кивая на кладбище: – Это ты тут вчера безобразил?

Иван рассмеялся, не столько вспомнив вчерашнее, сколько над своим сегодняшним дурацким вопросом. И в самом деле – чего спросил-то? Рано? Это по понятиям двадцать первого века – рано, а по нынешним – с восходом солнца так в самый раз – день-то вот он, начинается, светло, тепло, для всякого дела складно. А вечером что ж… Стемнеет, и что? Со свечой сидеть, а чего делать? Радио-телевизора нет, полуночничать не приходится – на полати, на лавку, да секс – у кого есть с кем, ну а нету, так спать беспробудно, с утра-то, чай, всем на работу: людинам, смердам да закупам – в поле, челяди с холопами – по делам хозяйским, купцам на рынок, артельщикам, менялам, мошенникам, ворам-татям, скоморохам – туда же. Боярину знатному только и можно поспать, да и то совестно – это как же к заутрене не выйти? Что люди-то скажут? Отатарился совсем аль – еще хуже – в поганое латынство подался! Потому и народу на улицах было много, и не только простолюдинов, но и знати, даже сам наместник княжий, панцирный боярин Евсей Ольбекович, на белой лошадке со свитой из церкви на усадебку свою проехал. Народишко боярина встречал радостно – кланялся, неплохой человек Евсей Ольбекович, совестливый, за три года, что наместничал, едва на усадебку наворовал, обычную такую, можно сказать, захудалую – домик в три этажа, скромненький, с десяток амбаров, овины, коровник, частоколик, банька по-белому – ну это ж хоромы разве? Не то что у прошлого наместника были, вот тот уж, поистине, прощелыга, зато народец, вконец обобранный, и восстал, пожег хоромища да пограбил маленько, так что ни бревнышка не осталось, да и сам наместник едва упасся, поскакал князю Олегу Иванычу жаловаться. Ну князю тогда и купчишки местные, подсуетясь, не хило серебра заслали: уж больно лихо притеснял их, сирых, наместник, челом били – убери, батюшка, лихоимца. Смилостивился князь, убрал – послом в Орду отправил, а на его место нынешнего, Евсея Ольбековича, прислал, хорошего человека. Если и брал – так не жадничал, что дадут – то и ладно, ну уж если мало дадут, тогда да – гневался, а так ни-ни. Справедлив был. Потому и любил его народ, кланялся. Ну а кто не кланялся, тех лиходеев специальный тиун на заметку брал, потом наместнику докладывал. А что уж потом с этими злодеями было – бог весть.