Книга Шпион Тамерлана, страница 92 – Андрей Посняков

Иван пожал плечами:

— Ну ладно.

— Вот-вот, – заулыбалась боярыня. – Уж такую песнь хорошо слушать, приятственно!

Пропев несколько веселых языческих песен, Раничев сменил тематику:

Потом пошли и «Там, где клен шумит», и «Иволга», и «У беды глаза зеленые». В общем, все по полной программе. Иван даже попытался было спеть «Отель Калифорния», да застеснялся почему-то своего английского произношения. Кто ее знает, эту боярыню-литвинку, может, языками владеет? Еще подымет на смех.

Концерт затянулся за полночь. Несколько раз Раничев брал тайм-аут – забыв про Великий пост, подкреплялся стоялым медком – чудеснейшим, дорогим, двадцатиградусным! – и тушенными в красном вине перепелами. А когда невзначай взглянул в свинцовый переплет окна, чуть не присвистнул – над Великим посадом, над белокаменными стенами кремля и Занеглименьем, надо всей Москвою вставало красное солнце.

— Уж потешил ты меня, скоморох, – зевнув, боярыня мелко перекрестила рот. – Уж потешил.

Встав с лавки, она подошла к стоявшей на широком подоконнике шкатулке, лаковой, расписанной диковинными зверьми и цветами. Раскрыв, вытащила оттуда пригоршню серебряных монет:

— Возьми.

— Благодарствую, – осторожно положив на скамью гусли, низко поклонился Иван, мучительно припоминая, будет ли в данной ситуации хорошим тоном поцеловать даме ручку. Скорее всего, нет. Они ведь в Москве все ж таки, не в какой-нибудь там Бургундии. Еще раз поклонившись, подставил руки. Ага! Опять те же монеты – наконечник копья с крестом – литовские! – Деньги-то не наши, – улыбнулся Раничев.

— Да, – кивнула боярыня. – Мы с мужем, боярином Хрисанфием Большаком, недавно приехали из Литвы, из Брянска… Впрочем, не слишком ли ты любопытен, скоморох?

Боярыня внезапно ожгла Ивана таким диким взглядом, что тот поежился. И умеют же знатные женщины вот эдак смотреть, сразу видать – порода. Раничев снова поклонился.

— Ну ступай, скоморох, – улыбнулась хозяйка. – Моя челядинка проводит тебя… Эй, Анфиска… Анфиска!

Влетела в бесшумно распахнувшуюся дверь служанка, поклонилась почти до самого пола:

— Звала, матушка?

Хм… Матушка? Иван усмехнулся. Вовсе и не старая ведь еще боярыня-то. Лет под тридцать всего-то, а уж поди ж ты – «матушка»! Хотя, по здешним меркам, тридцать лет – это ведь далеко уже не молодость, зрелость. Молодая вон Анфиска, которой вряд ли больше пятнадцати.

— Всегда рад услужить столь щедрой госпоже, – обернулся на пороге Раничев.

Боярыня холодно улыбнулась:

— Буду звать тебя иногда. Придешь?

— Со всем нашим удовольствием, – вполне искренне отозвался Иван.

Его позвали уже через день. Потом еще, и еще, все чаще и чаще. Так щедро, как в первый раз, боярыня уже не платила, однако и не обижала, серебришко в калите Раничева звенело всегда. Все проходило по установившемуся сценарию – днем Анфиска находила Ивана на рынке, кивала незаметно, Раничев тоже кивал и после вечерни шел к знакомой калитке, где его уже ждали. Пел песни, просто пел, безо всяких скабрезных вольностей. Боярыня не отличалась разговорчивостью, безжалостно пресекая все попытки Ивана завести разговор «за жизнь». Вообще в ее поведении, странном для знатной московитской дамы, присутствовала некая тайна. Ивану удалось выяснить лишь то, что муж ее, боярин Хрисанфий, находился сейчас в Литве с какой-то непонятной миссией, посланный «волею боголюбивого князя Василия и святейшего отца Киприана». Об этом как-то обмолвилась Анфиска, вообще-то тоже державшая язычок за зубами. На все расспросы Раничева лишь отмалчивалась, испуганно моргая – видно, была строго-настрого предупреждена. Иван даже пошутил как-то: все, мол, молчишь, словно бы боишься слово сказать лишнее.