Книга Вечные Пески. Том 4, страница 37 – Лео Сухов

Ханы загомонили все разом, перебивая друг друга. Мгелай поднял руку, успокаивая их. Я видел, как он смотрит на меня. С ненавистью, со страхом, с чем-то ещё, чего он и сам, наверно, не мог назвать.

А потом Мгелай перевёл взгляд на Агалеша, который сидел, привычно вжавшись в угол.

— Мы пойдём к Разлому… — дрогнувшим голосом сказал хан ханов. — Пойдём туда, куда советует воевода!

Убилей открыл рот, чтобы возразить, но Мгелай взглянул на него — и тот замолчал. Я поднялся, кивнул хану ханов и вышел из шатра, чувствуя, как спину мне прожигают полные ненависти взгляды.

— Они не хотят воевать, — сказал Истор, вышедший со мной.

— Знаю, — ответил я.

— Они боятся. Тебя, орды, неизбежной смерти, всего… Ишер, они же побегут, как только увидят демонов! — сообщил мне Истор с таким лицом, будто великое знание открыл.

— Если они доведут нас до Срединного Моста, у них останется один путь, в Рамдун. Больше никуда не успеют. Там-то их и перебьют. Зато перебьют с пользой.

Лагерь снимали быстро. Кочевники сворачивали шатры, грузили телеги, загоняли скот. За четыре гонга в ложбине не осталось ничего, кроме чёрных пятен кострищ и утоптанной земли. Мы двинулись на восток, оставляя Ротах за спиной.

Первый день ехали всё по той же глинистой равнине, растрескавшейся и однообразной. Пыль вставала из-под копыт густыми облаками, оседая на лицах, на одежде, на телегах. Люди кашляли и закрывали рты тряпками. К вечеру на горизонте показались низкие холмы, поросшие редким кустарником.

На второй день пустыня начала отступать. Глина сменилась супесью, затем — твёрдой, слежавшейся землёй, на которой кое-где пробивалась жёлтая выгоревшая трава. Переханы тянули головы, выхватывая сухие стебли на ходу. Танаки, которых гнали за телегами, то и дело вырывались из стада, чтобы ущипнуть пучки посочнее.

К концу третьего дня мы вышли в сухую степь. Это уже была не пустыня, где голый песок и ветер, а бескрайнее пространство, по колено поросшее жёсткой травой. Местами попадались целые кусты колючек: корявые, низкие, но отчаянно пышные.

Ветер, по-прежнему сухой, был полон запахов. Оглядываясь, я остановил перехана на пригорке. Сзади тянулась колонна — телеги, скот, люди. Впереди лежала степь, уходящая к горизонту.

Сейчас, в конце лета, всё вокруг было сухим, выжженным. Трава хрустела под копытами и рассыпалась в труху, если её сжать в кулаке. Однако скот находил еду. Переханы щипали кустарник, объедая колючки и молодые побеги. Танаки набивали животы жёсткой травой прямо на ходу. Даже привередливые гнуры без капризов жевали сухие стебли.

А вот с водой тут было плохо… Очень плохо. Кочевники с трудом находили места, чтобы вырыть колодец. И воды там оказывалось мало.

К вечеру четвёртого дня я объезжал колонну вместе с Гвелом. Степь жила своей жизнью. В траве стрекотали насекомые. Над головой кружили редкие птицы. Где-то вдалеке пробежала стайка мелких зверьков. Мои люди, привыкшие к камню и песку, всё время озирались. Им никак не верилось, что вокруг столько зелени, пусть и совсем сухой.

— Хорошие места! — сказал, не выдержав такого разнообразия, Гвел. — Почему здесь никто не живёт?

— Потому что воды почти нет, — ответил я.

Он замолчал. Мы ехали дальше, и степь раскидывалась перед нами: бескрайняя, пустая. Ни городов, ни стойбищ — один только ветер и трава. Впереди, за много переходов, был Разлом.