Книга Большая птица не плачет, страница 115 – Татьяна Николаева

Свеча вскоре погасла, фитиль утонул, но глаза успели привыкнуть к темноте, и так только сильнее стали ощущения на кончиках пальцев. Завтра снова будет больно, будет тревожно и страшно, но сегодня, пока не проникли сквозь бамбук лучи горного солнца, — сегодня им будет хорошо.

Они лежали рядом, головой к голове, и жесткие черные пряди путались с мягкими рыжими локонами, и первые лучи рассвета прошли через стены насквозь, выхватив из темноты пыльный воздух, сверкающие заготовки из драгоценных камней, остро отточенные лезвия инструментов. Он лежал с закрытыми глазами, закинув одну руку за голову и сунув в рот сухую травинку, — осторожно выскользнув из-под его расслабленной руки, она натянула платье, заколола волосы деревянной шпилькой, плеснула в лицо холодной водой из ковша. Кончики пальцев приятно немели, помня каждое прикосновение. И губы горели от поцелуев.

Она свернулась клубочком рядом с ним и еще долго смотрела, как травинка щекочет жесткие усы щеточкой, как солнце золотит светлые выгоревшие ресницы. Стояла такая тишина, что не было слышно даже размеренного дыхания; она ненароком шмыгнула носом, вытирая мокрую дорожку со щеки, и он сразу же проснулся. Протер лицо холодными ладонями, щурясь от проникшего в щели солнца, и приподнялся на локте:

— Ты плачешь? — в его мягком хрипловатом голосе послышалась неподдельная тревога. — Моя хорошая!..

Она хотела сказать, что все в порядке, что это случайно и вообще у нее просто от сухой травы засвербило в носу, но слова застряли колючим комом в горле, когда он обнял ее и крепко прижал к себе. Уткнувшись ему в грудь, она всхлипнула и разрыдалась, прикусывая губы и задыхаясь от слез. Цепляясь за его руки, так нежно и бережно обнимающие ее, она думала только о том, как счастливы они сегодня и как мало им отмерено этого хрупкого счастья и обманчивого покоя. В чужой стране, на чужой земле, два одиноких сердца бились друг другу в такт, но надолго ли?

Он мягко отстранился. Взяв ее за подбородок, приподнял кверху заплаканное лицо и тыльной стороной ладони принялся стирать мокрые дорожки с ее щек. Поцеловал по очереди уголки глаз, где рождались слезы, заправил за ухо рыжие пряди, прилипшие к мокрым щекам.

— Ты жалеешь? — тихо спросил он.

— Нет, — она улыбнулась сквозь слезы и сплела его пальцы со своими. — Совсем нет.

— Тебе стыдно, да?

— За любовь не должно быть стыдно, — снова улыбнулась она.

— Что-то не так?

— Я просто… — не сдержавшись, она снова всхлипнула и тут же размазала по щекам непрошеные слезы. — Я подумала… как мало нам надо для счастья, и как мало самого счастья.

Он не хотел ни считать время, ни думать о нем. И до тех пор, пока еще билось сердце, пока оно окончательно не стало камнем, он думал только о том, чтобы подольше тянулось это мгновение бережной, теплой и смущенной нежности — даже если это станет последним, что он почувствует.

Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо — холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.