Книга Большая птица не плачет, страница 133 – Татьяна Николаева

— Я думал, никогда больше тебя не увижу. Думал, не доживу, — тихо проговорил он, и тогда Зурха всхлипнула, забыв обо всем, подошла и прижалась к нему, спрятавшись у него на груди от целого мира. Мир был суровым, враждебным и сложным, он мог осудить, мог не понять, мог не позволить забрать у судьбы частичку своего счастья, но зачем тогда жить, если не бороться?

Он подхватил ее с земли и закружил. Ветер пушистым хвостом осушил слезы, и она засмеялась, зажмурившись от переполняющего счастья.

— Я бы вернулась к тебе, даже если пришлось бы пройти тысячу миров…

Осторожно поставив ее на ноги, Саин убрал с ее лица растрепанные рыжие прядки и, взяв за подбородок, шепотом спросил:

— Можно?

И она потянулась к нему сама.

Мирген вспыхнул и крепко стиснул резное изящное дерево. Они стояли посреди двора и целовались, как в первый или последний раз — его отец, отец, который из-за дара охотника со временем терял все чувства, и Зурха, колдунья, от которой зависела судьба двух воюющих государств, сейчас они были самыми обыкновенными людьми, которые точно так же, как и все, хотели мира и покоя. И все-таки что-то противоречивое шевельнулось в глубине души. Мирген помнил, что Зурха рассказывала о своем любимом человеке, но он и понятия не имел, и ни разу не догадался, о ком именно она говорила и кого вспоминала с такой нежностью и теплотой.

Они вернулись друг к другу, и для них тогда не существовало целого мира. Ни войны, ни тягучей боли, ни холодной дурной зимы — только он и она, только то, что было между ними, безмолвные горы и светлое зимнее солнце.

Почему она? Почему так? В голове у Миргена помутилось. Он крепко прикусил губу и долго не мог отвести взгляда от монастырского двора, а они никуда не торопились, смотрели друг на друга и не могли наглядеться, о чем-то говорили, и Зурха плакала и смеялась, и отец улыбался по-доброму, по-хорошему. И за что здесь было осуждать?

— Ты злишься? — вдруг послышался мягкий и хрипловатый голос за плечом. Мирген наконец выдохнул, обернулся, разжав пальцы на деревянной резьбе: незаметно подошел тот, кого здесь называли Учителем. Монах стоял рядом, смотрел на него спокойными, как горное озеро, глазами.

— Нет… я не знаю, — парень напряженно потер виски, хмурясь. — За что злиться? Я не могу запретить им. Не имею права.

В светлых глазах Учителя, серо-зеленых, как дымка над рассветными горами, не было осуждения, только спокойное понимание. И Мирген вдруг почувствовал, как руки расслабились сами собой, как дыхание сделалось тихим и ровным, как куда-то исчезла прилившая было к лицу кровь. Учитель немало пожил и видел всякое. А ему узнать жизнь только предстоит.

— Ты думаешь — он такой взрослый, твой отец, а она молодая, старше тебя всего на четыре весны, и это неправильно — любить, если между вами немало лет. А почему? Посмотри, разве он посмеет сделать ей больно? Разве она способна разбить сердце ему? Он держал ее за руку, когда от нее отвернулся весь мир. Она отдала ему свое сердце, когда превращалось в камень его собственное, — проговорил Учитель негромко и задумчиво, словно выплетая нить из всех мыслей и несказанных слов, что кружились в голове у охотника. — Он из степи, а она — из тайги, он холодный и твердый, как скала, а она — живая, стремительная, как ручей. У него узкие глаза и лицо, потемневшее от солнца и ветра, а она — светлая, рыжая, как само солнце, с глазами-озерами. Но любовь не знает границ, Мирген. Ни в возрасте, ни в языке, ни в месте рождения, ни в форме глаз, ни в цвете кожи. Ее не выбирают. Ее принимают. Или отвергают. Ты можешь осудить это, поссориться с отцом и обидеть колдунью, которая стала тебе, как сестра. А можешь порадоваться за них, подарить отцу еще несколько лет счастья, а Зурхе — настоящий дом, которого ей так не хватает. Ты мечтал о мире, Мирген. Зачем же теперь смотришь в сторону войны?