Книга Большая птица не плачет, страница 149 – Татьяна Николаева

Смотрю на них и думаю: вот оно, чудо. Не то, о котором слагают легенды. Не то, которого ждут с надеждой и страхом. Простое чудо простой любви, которая сильнее смерти. Которая возвращает назад тех, кто на краю. Делает невозможное возможным.

Я выхожу из храма на рассвете.

Иглы птиц штопают рваные облака, сквозь которые видно бескрайнюю небесную синь. И маленький нежный крокус распускается, протягивая к солнцу аметистовые лепестки.

Да, я и в самом деле потерял счет времени… Цветок распустился, природа проснулась. Неслышной поступью в горы приходит весна.

Ты выходишь в поле, ложишься в медовые волны,

Ты теперь свободен, мы оба теперь свободны.

Не буди ворон выстрелом или криком —

Посмотри на меня…

©

— А что было потом?

— Ну, жили долго и счастливо… Торговали, возили камни и украшения, южные фрукты, северную кость и восточный нефрит. Строили города, дороги. Прадедушка так рассказывал. А ему — Учитель.

Машина мчалась по трассе, широкой и ровной, как стрела, и по обе стороны поднимались горы, расступаясь по мере того, как машина проезжала мимо. Седые вершины, припорошенные вечными снегами, переливались на солнце серебром и сталью. Низкое небо, тоже прямое и ровное, словно голубое зеркало, натянулось между ними.

Бескрайние просторы зеленой и золотистой степи тянулись от земли до неба, словно стекая с каменных склонов. Вскоре по обе стороны дороги стали появляться дома, попадаясь все чаще и чаще, и машина въехала в поселок, свернула с трассы на грунтовку и мягко затормозила возле добротного деревянного дома в два этажа с выкрашенной в бордовой калиткой и маленькой молельной ступой у входа. Отец и сын, оба высокие, черноволосые, в походных ветровках, быстро перенесли в дом рюкзаки.

— Чур, я первая купаться, — с наслаждением потянувшись после долгой дороги, женщина в зеленых брюках и черной водолазке помахала своим спутникам.

— Хорошо, мам, только нам воды оставь! — засмеялся парень и невольно закашлялся. Он всегда кашлял от смеха — напоминало о себе давнее ранение. Однако в остальном жил совершенно обыкновенной жизнью: отучился на хирурга, сначала в своей столице, потом — за границей, в Тхаде. Дожидаясь своей очереди, они с отцом вышли за двор, перебрались через невысокий деревянный забор в открытую степь, со всех сторон окруженную плавными очертаниями сизых гор.

— Август скоро закончится, — отец закинул руки за голову, глядя в низкое небо, подернутое облачной дымкой, уже не летней, но еще и не предвещающей холода. — Ты придумал, что будешь делать? Поедешь в город?

— Нет, — закинув ногу за ногу, парень сунул в рот веточку земляники. — Город не для меня. Я не хочу отсюда уезжать. Здесь моя тайга, мои горы. И вы с мамой.

— Да мы вроде не старики еще, — усмехнулся отец. — Справимся как-нибудь. Справились же, пока ты два года в Тхаде учился.

— В Тхаде хорошо, там солнце, тепло, храмы красивые, фруктов много, — задумчиво проговорил парень. — Но мне здесь лучше. Люди везде болеют, а в городе врачей и без меня достаточно. У всех опыт, квалификация, клиники свои и знакомства до самого президента. А здесь — понимаешь? Здесь тоже люди не хотят уезжать. Их само место лечит, дом. Ну и я тоже буду.

Отец кивнул. Он хорошо понимал желание сына не покидать родных мест, где все было просто, понятно, знакомо. Величественные горы словно прятали маленькие города Салхитай-Газар от внешнего мира каменной стеной. Здесь всегда был чище воздух и вкуснее — хрустальная родниковая вода. Свежая зелень изумрудной травы, густой и терпкий хвойный запах. Добрые гостеприимные соседи, с которыми так забавно было обмениваться пирогами, свежими овощами, кислыми яблоками. Платили не так, как в столице или за границей, но если не охотиться за миллионами, то относительно стоимости жизни здесь — совсем не плохо. Он хорошо знал сына: если бы не было необходимости в деньгах, он бы вообще обходился без них, забрался бы в тайгу и не знал бы ни о компьютерах с телефонами, ни о самолетах, ни о клубничном мороженом.