Книга Большая птица не плачет, страница 26 – Татьяна Николаева

Неожиданно за спиной раздался гулкий топот копыт, и Мирген придержал коня. «Ну что там еще,» — пробормотал он себе под нос, но, обернувшись, невольно улыбнулся. Со стороны бывшего стана за ними ехал всадник — лошадь бежала легкой трусцой, разбрызгивая воду из ручья.

— Мирген! — крикнули из сизого тумана, что стелился вдоль реки. — Погоди!

Узнав голос Аюра, охотник развернул коня и поспешил навстречу. Вот ведь неугомонный, вроде дали боги лекарю разум чистый и светлый, а он так безрассудно бросил стан и вскочил в седло, раненый, обессиленный. Поравнявшись на низком берегу реки, Мирген схватил поводья его пегой лошадки:

— Куда ж ты поехал, дурак ты…

— Ты что же, подумал, что я тебя брошу? — Аюр улыбнулся тонкими, бледными губами и решительно взял поводья сам. — Никто не посмеет плевать в лицо моим друзьям.

Мирген усмехнулся и только покачал головой. Он и сам не знал, куда им теперь ехать, что делать. Отстраивать ли заново маленький стан для себя? Но втроем им не выжить: рыжую ведьму, что не знала законы степей, он в расчет не брал. Единственным возможным решением было вернуться в Аршат: там еще остались те, кому он мог доверять.

Над монастырем Ча Дзаронг [1] висел густой туман. Сизые облака, напитанные дождем, лежали так низко, что кедры и сосны исчезали в их зыбкой пелене. Монастырь окружали глубокие пропасти, из которых, словно дымящиеся свечи, поднимались изящные стройные скалы, когда-то отделенные от большой земли водой и ветром. Тусклый серый рассвет растворялся в тумане.

По двору, вымощенному гладкими черными и белыми камнями, слышался размеренный, единообразный тихий шорох, а потом показались и источники шума: в завязанных шнуровкой деревянных сандалиях, серых брюках и свободных рубашках цвета шафрана [2], ученики подметали двор, одинаково низко склонив головы и одновременно взмахивая метлами из подсушенных на солнце прутьев. Каждое утро они сметали принесенную ветром землю и сухую листву или выпавший за ночь снег, и ветер снова бросал на двор свои дары, и каждый день утром с рассветом повторялось одно и то же.

Они были так заняты своей ежедневной корой [3], что не заметили меня; их сандалии не стучали, будто ноги под ярко-желтой самгхати [4] не касались земли. Я поклонился им первым.

— Амитофо!

— Амитофо, учитель, — откликнулись все трое нестройно, но бодро, и ритуал продолжался. Порой, когда становилось тяжело и тревожно на душе и не хватало сил и покоя на то, чтобы замереть в единстве дыхания, созерцания и молитвы, я и сам брался за метлу. Я знал, что они надо мной втайне посмеивались, но мне и вправду нравилось подметать двор, мыть посуду и чистить снег: труд успокаивает любое волнение, заставляя сосредоточиться лишь на движениях, не думая, как правильно вымывать из миски клейкий рис или махать лопатой.

Когда три трудолюбивые фигурки скрылись за туманом, я поставил палочки благовоний всем богам и Небесному духу Тэнгэру, задержался напротив, опустившись на колени под тонкие струйки горячего дыма. Вблизи благовония источали густой и несколько душный сладковатый аромат, и я почувствовал, как после свежего горного воздуха в нем кружится голова.

Что-то должно случиться сегодня. Случиться — и изменить русло привычной нам реки времени. Дым слишком сильно качается из стороны в сторону, обволакивая свечи почти наполовину, и сквозь голубоватую пелену вырезанные из камня и искусно расписанные статуи смотрят вдаль, сквозь меня. Кто-то придет сегодня в монастырь. Кто-то, кого они примут, как равного себе. Часто я вижу их глаза, будто веду с ними разговор — взгляд прямо в душу, пристальный, изучающий, но сегодня они заинтересованы будущим больше, чем настоящим. На то они и боги.