Книга Цвет из иных времен, страница 210 – Майкл Ши

Вдруг раздался звук – Морин различила призрачный гул сохранившихся в памяти голосов, доносившийся из множества. Грянул громогласный хор вечного горя.

Только она это поняла, как по всей мозаике обособленных разумов прошла волна; она устремилась к Морин неосязаемым фронтом и схватила ее. Морин вознеслась, замерла в кислотной ванне обжигающего света и увидела каждую секунду из шестидесяти пяти лет жизни, заново прожила их в одно бесконечное мгновение. А вместе с ее жизнью в испытующем свете воскресли и все собранные – Кинг, Уайатт, Ева, невысокая бегунья, брыкающийся полицейский, – каждый затейливый фрагмент их бытия расцвел в ее властном взгляде пожирателя.

Мгновение миновало, и Морин снова опустилась в необъятную безымянность пойманных жизней, во вселенский гомон неспящих воспоминаний.

Она все поняла. Теперь Морин знала все. О скольком же лгали в церкви! Как гнусно, торжественно и благочестиво обманывал ее пастор! Все это – не вечность в блаженстве! Нет здесь Милосердного Бога!

Солнце стояло высоко в небе. Троица сидела на склоне перед музеем Легиона Чести, прислонившись спинами к стволу кедра. Так они заснули незадолго до рассвета, а теперь, проснувшись, еще долго сидели молча, уставившись в никуда. Наконец, Ди вздохнула и достала потрепанную серую книгу.

— Маргольд рассказывает о Тсатоггуа. – Она пролистала страницы. – Ага, вот. Сразу после отрывка о Дагоне. Говорила же, собственными глазами видела Дагона. Ну, или частично видела.

Она принялась читать вслух:

— «Дагон посещал наш мир и раньше: он выплыл из Бессолнечного моря под Горами Безумия и питался Старцами; в другой эпохе он нырнул с небес на Землю во время Всемирного потопа и жил в истерзанных штормами водах, поглощая челюстями сокрушенные наводнением народы, что цеплялись за плоты, рангоуты и обломки на поверхности».

Воцарилась тишина. Ди оторвалась от книги и смотрела вдаль.

— Это про Дагона, – подала голос Макси.

— Да.

— А что с Тсатоггуа?

Ди моргнула. И продолжила чтение:

— «Но из всех титанов Тсатоггуа страдает самым страшным, самым хтоническим голодом. Питается он плотью и умами. Разграбленные им народы томятся в его нутре веки вечные, томятся цельными душами, могучим хором горестных душ, и каждая – самоосознающая клетка чрева бога-жабы; их пронзает жадным разумом пожирателя всякий раз, когда Тсатоггуа снова и снова смакует каждую жизнь в отдельности, как скряга, холящий собственное богатство».

Они сидели, прислонившись к кедру, как к столпу здравомыслия, вспоминая прошедшую ночь. Из кустов вышел старый кот – уши у него были все изорваны, белая шерсть с полосатыми пятнами облезла; ступал он медленно, но решительно: само движение отнимало у него все силы, и он не тратил времени на осторожность. Подошел к Макси, остановился, взглянул на нее.

— Интересно, сыр он ест? – неуверенно спросила она. Кошки ей никогда особо не нравились. Она достала из рюкзака упаковку с сырными крекерами.

— Коты такие любят, – сказал Леон.

Кажется, любил их и явившийся хвостатый. А потом оказалось, что ему удобно в кровати Рамзеса, – как только он понял, что в ней можно спокойно лежать и глазеть по сторонам, то даже не возражал против металлического звона. Глаза у кота были желтые, очень проницательные. Макси, поймав его взгляд, подумала: «А почему бы и нет?» Ему нужен друг.