Книга Цвет из иных времен, страница 211 – Майкл Ши

Путь до «Пита» был неблизкий, но никто не предложил иного пункта назначения. Никто из троицы даже не подумал разойтись, остаться наедине с увиденным.

Бар пустовал, и Пит разрешил поставить тележку в дальнем коридоре, ведущем к туалетам, чтобы кот от страха не сбежал. Рамзеса никто не упоминал – похоже, Пит все понял.

Они уселись за столик, взяли по двойной порции и бадью пива. Неспешно тянули алкоголь, время от времени поглядывая друг на друга, чтобы удостовериться, снова и снова, точно ли все видели одно и то же.

В бар решительно зашла Вера – села на стул и, взглянув на Пита, указала пальцем на барную стойку перед собой. Затем развернулась и задумчиво оглядела Макси и двух ее новых друзей. Та жестом подозвала ее, но Вера не двинулась с места.

— Ходила искать тебя в «Батлер», – сказала она. – Большая шумиха там. Полицейские машины на стоянке. Сегодня утром в прачечной? Еще до рассвета? Парочка эта – рэпер и его жуткий прихвостень, Карн? Сбывали они, значит, там внизу, развлекались – вечерняя ярмарка в прачечной, а? Знаешь засранца Рамона с четвертого этажа? Он сказал, что спустился вещи постирать, но, конечно, шел он за дозой, тут и дураку ясно. И сказал копам, что когда вошел в прачечную, то увидел, как огромная тварь пожирает его братана! Заглатывает целиком! И Карна не видать нигде – только ботинок один лежит.

Все молчали; Пит за стойкой, протиравший стакан, на мгновение замер. Вера с растущим удивлением смотрела на невозмутимые взгляды трех усталых стариков за столом.

Леон сказал:

— Давайте-ка к нам, мисс. Садитесь ко мне.

Макси и Ди уставились на него. На костлявом лице, видневшемся за большими лохматыми усами и бровями, они с удивлением разглядели проблески любезности.

Долгое время четверка сидела за столом, а Пит в это время, позабыв про чистку бокалов, оперся на стойку и слушал их разговоры. Затем на мгновение наступила тишина.

— Придется мне съехать, – пробормотала Макси.

— Переезжай ко мне, – сказала Ди. – Есть отдельная комната, но иногда ее надо будет делить ее с моим юным другом Скэтом. Нам все равно стоит держаться вместе. Тем, кто в курсе.

Ужас в первоначальной чеканке – рябь плоти, мурашки страха, когда от трепета волосы встают дыбом. Дрожь благоговения и экстаза пред нестерпимым величием реальности и ее вечной красотой; охватывающий нас приступ страха и смеха, стоит нам вспомнить, что наш дом – лишь вращающийся диск из пыли и огня, выброшенный первым сильным ударом сердца времени.

Что за пейзажи окружают нас во сне? Когда мы откладываем наши инструменты и погружаемся во тьму? Мы бороздим метановые бури Юпитера, шагаем нагишом по острым, как бритва, не тронутым эрозией камням Луны, мы, незыблемые духи, быстрые, как свет, наша стихия – абсолютный ноль, наш разум – бессмертный алмаз. Во сне мы обитаем во Вселенной, и в глубине души всегда живем в ней.

С восходом солнца мы ходим кругами, и мозги наши бурлят иерархиями, историями, уничтожениями, гимнами и гиперболами – но души всегда помнят, что наши галактические видения держат одни лишь обезьяньи кости, лишь одно сердце размером с кулак вмещает льдисто-белые созвездия, лохматые кометы и ночные кровоизлияния старого Сола в нефритово-янтарное море. Ужас есть наша смерть средь потрясающих чудес и душераздирающего блаженства, разлетающихся на части вокруг. Наше понимание и ощущение всего этого – вот что есть душа.

Что я пытаюсь сказать: ужас – никак не одна только кровавая бойня. Не спорю, вселенская переработка бывает неприятной. Время и гравитация раскалывают каждого обратно до углеводородов – если что другое не добирается до нас первым, – и мы всегда чувствуем приближение этого великого действа. Но что есть Ужас без дикой красоты утрачиваемого? Разве можно что-то потерять, если душа не испускает жуткий крик проникновенного благоговения?