Книга Цвет из иных времен, страница 38 – Майкл Ши

Эрнст горько произнес:

— Как все мирно! Как приятно! Чего еще этой проклятой твари надо?

— Но где же ощущение? – задал я вопрос, внезапно растерявшись. – Аура сильно ослабла – или же полностью исчезла, а я чувствую ее по памяти?

Тут поразился и Эрнст. Ранее мы приглушенно, но все же воспринимали ауру озера, а теперь с трудом могли понять, осязаем мы ее или слышим отголосок воспоминания. Мисс Хармс опередила Эрнста:

— Нет. В прошлый мой визит ощущалось все не так. Стало слабее, но не исчезло. Погодите-ка.

Она подошла к ближайшему дереву и осторожно приложила ухо к стволу. Застыла и почти моментально отпрянула, а затем замерла, разглядывая дерево с мучительным восхищением. В глазах ее заблестели слезы, а потом она отвернулась.

Эрнст и я повторили ее действия. Я приблизил ухо к коре – и мгновенно меня прошибло чувство, будто я склонился над крошечным прокаженным ртом, извергавшим ненависть и скверну в самые сокровенные уголки моего разума. Не поток непристойностей – а грязную, журчащую энергию, гноящееся оживление из глубин тела скрюченного гиганта. Не похожа она была ни на мысли, ни на вибрацию, ни на запах, и все же нескончаемо напоминала все три разом, и вместе с этой смесью пришло то черное уныние, тот упадок воли, которые, как мы знали, являлись испепеляющим, близким дыханием врага. Мы отшатнулись от ствола.

Мисс Хармс обернулась к нам, смахивая с глаз слезы.

— Мне жаль, – сказала она, – снова познавать это чувство. В ту ночь ферма Дэнни ожила и полнилась им. Из-за него я струсила и подвела друга. Всю жизнь молилась, чтобы оно встретилось мне снова, чтобы я смогла поступить иначе. Мы убьем эту тварь…

Она смолкла, будто в голову ей пришла внезапная мысль, вернулась к дереву и прижала к стволу ладонь. От отвращения она стиснула зубы, но не прервала контакта, а продолжила, будто давала на дереве клятву:

— Мы убьем ее. Не дадим созреть и налить силой, ибо тогда она победит. Мы вырвем ее из земли. Вырвем с корнем, с ветвями и отправим кричащую, смертельно раненную туда, откуда она явилась.

Как ни странно, маленький обряд нас воодушевил. Мы заулыбались.

— Идем, осмотримся в доме рейнджеров, – сказал Эрнст. – А потом, если выйдет, подплывем сюда на лодке, одолжим мегафон и предупредим людей на пляже.

Мы убрали трос и баллоны с воздухом из прицепа, заперли их в багажниках и отправились пешком. Разговоры вращались большей частью вокруг Ньюджента, о чудовищной кончине которого мы узнали накануне. Несмотря на опасность, которой он подверг более двухсот душ (именно столько, по нашим подсчетам, было отдыхающих), мы не испытывали к нему ненависти – все же он был несчастной жертвой обстоятельств и собственного упрямого характера; а недостатки, что ни говори, человечны.

И все же редко мне встречалось такое мстительное упрямство, как у Ньюджента, проявленное им в ответ на наши доводы. Он же собственными глазами видел и Хармса, и Арнольда.

Сдается мне, что именно чудовищная четкость увиденного, которая должна была вылиться в принятие, на деле оказалась для него непереносимой и подтолкнула к истерическому отрицанию. Возражения, что озеро никак не могло быть переносчиком болезни, являлись вполне резонными, поскольку мы признали, что купающиеся отдыхающие не проявляли похожих симптомов. Но рейнджеры пили воду – а значит, сколько бы другие ни погружались в нее, нельзя было полностью исключать ее вредный эффект, однако же Ньюджент именно на этом и настаивал – пока, конечно, не проведут «должные пробы». Он заявил, что его «вынудили» превысить полномочия и предупредить отдыхающих, а к концу допроса и вовсе отрицал, что вынес предупреждение, и настаивал, что сообщение его носило «рекомендательный характер».