Книга Воды возле Африки, страница 132 – Влада Ольховская

И мир поддавался, пораженный его яростью. Не сдавался окончательно, однако возвращал Филу его собственное тело — сантиметр за сантиметром. Медленно, мучительно, но отпускал его на волю. До воли этой оставалось-то всего ничего! Он ведь почти добрался тогда, преодолел большую часть пути, от возможности дышать и свободы от боли его отделяло не больше двух шагов.

Но иногда два шага — это больше, чем вся его жизнь.

Отчаяние подтачивало ярость, отнимало силы. Оно шептало: зачем это все? Ради чего вообще мучаться? Ну, выберется он… Разве это победа? Огонь уже искалечил его! Фил пока что не знал, как именно, из-за боли он плохо чувствовал свое тело. Его фантазия, всегда умевшая создавать яркие образы, теперь работала против него. Она разделяла его тело на части, делала бесполезным, изуродованным… В таком жить нельзя!

Но Фил это не принял. Допускал, что такое возможно, а принимать и терять себя в огне отказывался. Может, все еще закончится плохо, однако не здесь и не сейчас.

Он видел перед собой бескрайнюю равнину, застеленную дымом и огнем.

А потом, когда сил почти не осталось, увидел свободу, площадку перед домом, испуганных людей, ясное синее небо…

И Фил понял, что в этот день он победил смерть.

Будет больно или нет — в момент смерти. Только об этом мог думать Пётр за пару минут до того, как в их убежище должны были ворваться пираты. Когда стало понятно, что он сам уже ничего не изменит, мысли стали короткими, как будто бесконечно тяжелыми, и казалось, что собственный разум запрещает ему анализировать ситуацию. Потому что в таком положении можно поддаться отчаянию и натворить глупостей, и лучше уж плыть по течению хотя бы временно.

А потом все изменилось за один миг: зал наполнил незнакомый мужской голос, и человек этот общался с пиратами так, будто это они оказались на его территории, им теперь нужно быстренько соображать, как бы вымолить у него свою жизнь.

Пётр раньше не слышал этот голос, потому и не сообразил, насколько близко он на самом деле звучит. Он же вырывается из колонок, а говорящий наверняка прячется. Ну а в пространстве под сценой все свои, здесь не может быть никого из наемников… Разве нет?

Оказалось, что нет.

Первым говорящего заметил не Пётр, он как раз смотрел только на дверь и пытался понять, что происходит. А потом он уловил, как другие пленники заволновались, начали смещаться, будто разбегаясь от чего-то. Вот тогда Пётр все-таки обернулся и столкнулся с очень молодыми глазами на очень старом лице.

Калле Эрнман все еще оставался собой — старым калекой, залитым кровью погибшей медсестры. И вместе с тем он был кем-то совершенно иным: гордая осанка человека, который не нуждается в помощи, да и никогда не нуждался, уверенный взгляд. Суровое выражение того, кто постепенно отходит от мира, слетело с его лица, как сухая листва. Он усмехался, не веселился, но и не боялся. И говорил тоже он — не тем хриплым голосом, который изображал на корабле, а молодым, да еще и на безупречном английском, которого он якобы не знал. На его ухе был закреплен наушник с микрофоном, подключенный к звуковой системе клуба.

— Мне не особо интересно оставлять вас в живых, — заявил он, отвлеченно покачиваясь на инвалидном кресле. — Но иначе это будет не игра, а казнь. Я все-таки дам вам шанс спастись.