Книга Воды возле Африки, страница 153 – Влада Ольховская

— Я родился им, — ухмыльнулся Эрнман.

Как же это паршиво… Не то, что Пётр не мог сказать ему, что он не угадал, все совсем не так. Плохо, что Пётр не мог поверить в это.

Ему только и оставалось, что продолжать разговор с наемником, прятаться за словами от собственных мыслей и чувств.

— Тогда это не две новости, а одна. Если я якобы люблю ее, она заинтересовалась этим.

— Я бы пошутил про новость, но это и первый раз было не смешно, — заметил наемник. — Не знаю, огорчу я тебя этим или обрадую, но Кате плевать на то, что ты чувствуешь к ней. Восприятие чужих чувств — эмпатия, на которую она по-прежнему не способна, как ты ее ни поверни. Забавно это даже… То, что вы, вероятно, что-то друг для друга значите, каждый по своим причинам, но никак не сможете это использовать. Вы слишком разные, она не покинет свой мир, потому что нормальный ей не подходит. Ты не покинешь свой, потому что не сможешь, ты ж доктор, положительный персонаж, ты не разрешишь ей убивать даже плохих парней, они достойны суда и все такое. Ты не псих, что уже печально.

— Ты тоже не псих — но ты много лет с ней!

Пётр понятия не имел, зачем сказал это. Ему следовало не спорить, а соглашаться, доказывать, что Кате нужна помощь, ее нужно лечить, нельзя вот так поддерживать ее пороки… Но он слишком хорошо понимал, насколько лживой стала бы такая игра в благородство.

Эрнман вполне мог понять это, он уже не раз доказывал, что проницателен. Он просто не посчитал нужным такое обсуждать. Наемник перевел взгляд на свои протезы и улыбнулся с бесконечной печалью.

— Когда я узнал правду о… Кате, многим казалось, что она была добра ко мне. Я связался с очень нехорошим человеком. Она пыталась предупредить меня об этом, но я не слушал. Разве это не любовь? Не желание спасти того, кто тебе дорог? Многие, знающие нашу историю лишь отчасти, верят в это до сих пор. Я сначала тоже верил. Но потом я стал старше, начал углубленно изучать социопатов, и понял, что тогда произошло на самом деле.

— И что же?

— Она не пыталась меня спасти. Она не хотела, чтобы тот человек манипулировал мной, потому что она сама собиралась взять под контроль мою жизнь. Она меня не любила, она меня использовала.

— А ты?

— А я позволил меня использовать.

* * *

Правда ударила больно, жестко, и Фил пока не знал, как с ней смириться… Сможет ли он? Нужно ли?

Когда он пришел в себя в больнице, он почувствовал радость. Яркую, ни с чем не сравнимую радость того, кого уже коснулась смерть — но он вывернулся в последний момент, сбежал, он получил еще много-много лет! Изначально жизнь дается каждому просто так, независимо от его воли. Но Фил свою заслужил, он мучился не зря, и это все меняет!

Он так думал. А потом эйфория отступила, и он заметил, как отводят взгляды врачи, как украдкой смахивают слезы некоторые медсестры. Родителей к нему тогда еще не пускали, он был в реанимации… Он попытался понять, почему. Фил ощупывал свое лицо, стараясь определить, не изуродован ли он ожогами. Нет же, даже волосы толком не обгорели! Куда больший вред ему нанес дым, которым он надышался, огонь его тоже коснулся, однако не так уж сильно. Раны и переломы? Их он толком не чувствовал, но он вообще пока плохо контролировал свое тело из-за всех обезболивающих, которыми его накачивали. Неужели медики жалеют его как маленького мальчика, оказавшегося в больнице? Да это же бред, он выздоровеет, главное, что жив остался!