Онлайн книга «Семь футов под килькой»
|
— Может, так кажется из-за неправильной цветопередачи. — Бусинка, ты меня убиваешь! – Петрик даже расстроился. – Как можно быть такой невнимательной? Прокрути видео еще раз и посмотри: белая манжета на запонке, а голубая – на пуговке! Это совершенно точно две разные рубашки! И что это значит? — Что журналистка переоделась? – предположила я и тут же помотала головой – нет, чушь! Я сама не раз работала корреспондентом на таких выставках и прекрасно знаю, что менять там наряды нет ни времени, ни возможности. – Погоди-ка… Репортаж о выставке начался с прямого включения, так? И появилась наша журналистка в голубой рубашке. А потом пошли смонтированные кадры, и там, где девушка интервьюирует Афанасьева, рубашка на ней уже белая… Петя! Похоже, интервью Афанасьева было записано днем раньше! — В первый день выставки, – кивнул довольный Петрик. – А показали его на второй. Кстати, журналистка очень грамотно подобрала наряд на открытие, сочетание белой рубашки и черного брючного костюма – беспроигрышный классический вариант, подходящий и для работы, и для праздничного мероприятия… Я перебила его: — Петрик, но это же значит, что у Афанасьева нет алиби! Он свободно мог вернуться в Краснодар после открытия выставки и на следующий день утопить жену! — Это легко проверить, нет? Он летел самолетом, по паспорту… — Проверить, говоришь? – Я снова почесала в затылке. – Кому-то это, может, и легко, но точно не нам с тобой… Эх, придется снова Гусева просить. А подполковник Гусев как будто даже не удивился моему звонку. И совершенно точно обрадовался, поприветствовав меня весело: — А вот и наша Люся! Здравствуй, Люся! В трубке послышался невнятный фоновый шум, и сразу же голос подполковника неуловимо изменился. — И что у тебя, Люся, на этот раз? — Все то же самое, дело погибшей Ольги Афанасьевой. — Оно закрыто уже. — А зря, у Виктора Афанасьева нет алиби! Его интервью было записано в первый день выставки, а показано уже на второй. — И что? Я ожидала, что подполковник удивится, станет выспрашивать, откуда я это знаю, а он нисколько не заинтересовался. — У нас, Люся, как? Нет тела – нет дела. А нет дела – не нужно алиби. Экспертиза показала, что Афанасьеву никто не убивал, она сама утонула, при таком раскладе вообще не важно, в какой день ее муж давал кому-то там интервью. Ты от меня чего хотела-то? — Ничего, – угрюмо буркнула я. – Миль пардон и оревуар. — Моя бусинка, ты перешла на французский, значит, сильно разозлилась, – заволновался чуткий Петрик. Он знает, что у меня есть такая манера – заменять изысканной французской речью рвущиеся с языка матерные конструкции. Этому трюку меня бабушка Зина научила. Она так с продавщицами в советских магазинах разговаривала. Зайдет, увидит пустые полки – и сразу: «Верочка, ma chérie, qui a mangé toute la viande? Chats?»[3]. Верочка, помнится, очень впечатлялась и доставала припрятанное мясо из-под прилавка… — Что тебе сказал этот грубый солдафон? Я сообразила, что Петрик не слышал слов Гусева – я не включила громкую связь. И тут же до меня дошло, почему сразу после того, как подполковник меня поприветствовал, изменился звук в трубке: Гусев, в отличие от меня, громкую связь включил! Вот интересно – для кого? — Он сказал мне, что Афанасьеву никто не убивал, а раз так, то совершенно не важно, есть у ее мужа алиби на время смерти жены или нет, – передала я слова подполковника. – При этом он, кажется, вывел меня на громкую связь, то есть дал послушать мои слова кому-то еще. Своим подчиненным? Может, Гусев что-то недоговаривает – на самом деле обстоятельства смерти Афанасьевой еще расследуют, только публике об этом не говорят? |