Книга Визитёр из Сан-Франциско, страница 49 – Иван Любенко

— Жаль, друг мой, очень жаль.

— Но, – Войта воздел перст к потолку, – я подстраховался. В «Унионе» прошёл в комнату для мужчин. И на выходе щёлкнул на камеру эту парочку. По крайней мере, этот второй у нас есть на одной фотографии. Правда, за качество снимка я не ручаюсь. Он сидел вполоборота.

— Неплохо.

— И ещё, – Войта бросил на стол связку отмычек, – девятый номер подходит к наружной двери комнаты грека. Там два оборота. Я проверил.

— Спасибо.

— Пришлось смазать дверные петли, чтобы не скрипели.

— Молодец какой!

— Я так скоро загоржусь!

— Я буду в лаборатории.

— Как скажете, шеф.

Клим Пантелеевич взял «Кодак» и скрылся за дверью.

Ещё через час, не сказав никому не слова, Ардашев покинул контору.

Апостол Панайотис устал. Сегодня они закончили выступать в ресторане «Беранёк». Завтра – «Олимпия», послезавтра – «Чёрная утка». И так каждый день. Он остановил таксомотор рядом со своим пристанищем – комнатой в доходном доме на Спалёна улице. Преимущество жилища заключалось в том, что попасть него можно было не только из общего коридора, но и с чёрного хода, выходящего во двор.

Сунув ключ в замочную скважину, он отворил дверь и включил свет. Агент специальных поручений Региструпра повесил шляпу, пальто, снял туфли и надел тапочки – давний подарок матери. Их он всегда возил с собой. Вдруг пианист замер. Он почувствовал, как у него вспотели ладони. Не поворачиваясь, он опустил руку к поясу.

— А вот это лишнее, – раздался незнакомый голос, и кто-то, вырвав из его потаённой кобуры парабеллум, добавил на русском языке: – Руки за голову.

Панайотис повиновался, и в этот момент на него обрушился удар. Колени подогнулись, и перед глазами побежали круги.

Он начал приходить в себя, когда в лицо плеснули водой. И тут же на глаза натянули его собственную шляпу так, что он не мог ничего видеть. Пианист лежал на полу в позе эмбриона со связанными руками. Перед ним стоял человек. Музыкант пролепетал:

— Что надобно вельможному пану? Деньги? Они в чемодане. Берите и уходите. Я музыкант. Выступаю в ресторанах. Это всё, что у меня есть.

— Парабеллум твой?

— Мой.

— Зачем он тебе?

— Защищаться от хулиганов.

— Как видишь, он тебя не спас.

— Кто вы? Что вам от меня нужно?

— До утра у нас уйма времени и тебе придётся ответить на все мои вопросы.

— Оставьте меня в покое! Мне нечего вам сказать.

— Ошибаешься.

Удар ногой пришёлся Панайотису в лицо, и шляпа слетела. Выплёвывая зубы, он слегка поднял голову и, с трудом шевеля окровавленными губами, вымолвил:

— А, пан Ардашев! Адвокат-проститутка собственной персоной! Николашке Кровавому служил, потом фигляру Керенскому, Деникину, а теперь и Врангелю. Завтра продашься англичанам или американцам? Надо было тебя, ублюдка, ещё в Ревеле прикончить. Знай, мерзость, мы очистим советскую землю от белогвардейской скверны уже в этом году. Ты, правда, смылся раньше других, но не сомневайся: рано или поздно меч рабоче-крестьянской Красной армии раскроит твой череп. Думаю, и года не протянешь.

— Послушай, – сев на корточки, выговорил Клим Пантелеевич, поигрывая чужим парабеллумом. – У тебя есть выбор: сдохнуть прямо сейчас или через пару часов. Два часа для приговорённого – многое значит. Дам тебе коньяку и папирос. Поблаженствуешь напоследок.