Книга Последний шторм войны, страница 41 – Александр Тамоников

Немного поев, женщина снова с благодарностью приняла кружку горячего кофе. Теперь она уже пила небольшими глотками. Понемногу Альму удалось разговорить, и она стала рассказывать о себе. Сначала она, как и многие немцы, восприняла приход к власти национал-социалистов во главе с Гитлером с восторгом. Дочь долго не могла понять скепсиса своего отца — адмирала Георга Лоренца, когда он подал в отставку в 1938 году. Альма с мужем тогда уже жили в Данциге. Но потом многое изменилось, и мир погряз в кровавой бойне. Альма как женщина вдруг стала ужасаться происходящему в Европе. Не о таком господстве немецкого духа она мечтала вместе с другими немцами. А потом заболела и умерла их дочь, которая теперь покоилась на этом кладбище. Могилка дочери в последние дни была единственным, что связывало Альму с внешним миром, с жизнью, с памятью. С мужем в последние три года они виделись все реже, он часто уезжал в командировки. А потом Бертольд пропал без вести, и у Альмы не было о нем вестей. А потом страшные дни бомбежек, бои за город, работа в госпитале под обстрелами и страшное количество раненных, искалеченных. Все было как в тумане.

…Могила была ухоженной. Очевидно, что Альма, отрешившись теперь от всего мира, приходила сюда ежедневно, убирая каждый сухой листочек, каждую упавшую веточку, срывала каждую новую травинку. Каменный крест на могиле выглядел так, будто его изготовили и установили только вчера. Альма попыталась было присесть на корточки и снова приняться убираться на могиле дочери, но Сосновский взял ее за руку и усадил рядом с собой на лавочку. Женщина вздохнула и послушно села.

— Скажите, — вдруг заговорила Альма, — а что будет с моим мужем?

— Все зависит от него самого. Мне бы хотелось поговорить с вами откровенно, Альма, но я все же беспокоюсь, что вы плохо себя чувствуете, что ваши нервы могут не выдержать после пережитого.

— Вы хотите сказать мне что-то страшное? — женщина повернулась к собеседнику и до боли прикусила губу. — Вы расстреляете Бертольда?

— Вы думаете, что его есть за что расстрелять? Послушайте, мы же не бандиты. Мы государство, которое подверглось нападению другого государства. Но все же мы не будем мстить каждому немцу только потому, что он немец. В мире существует закон, и мы хотим, чтобы в нем оставалось главенство именно закона. Ответьте мне честно: если в чей-то дом ворвутся грабители, заберут все ценности, деньги, убьют стариков, изнасилуют жену, то все они одинаково виноваты? Или нельзя считать виновными того, кто в грабеже и изнасиловании не участвовал, а просто взламывал замок, чтобы банда могла попасть в квартиру? Или тот, кто не насиловал и не убивал, а просто на машине помог вывезти награбленное, да и самих грабителей? Трудный вопрос, правда? И закон в любой стране скажет вам, что если тот из банды, кто сам не убивал и не насиловал, а лишь присутствовал или косвенно помогал, раскается, окажет помощь следствию, то и государство будет к нему снисходительно.

— Но Бертольд и правда не убивал! — воскликнула женщина и прижала руки к груди, заглядывая в глаза русскому офицеру. — Он же был инженером, он что-то строил, какие-то укрепления, но он не стрелял в русских!

— Бертольд не строил сооружений и укреплений и не был инженером. Он служил в ведомстве, которое занимается разведывательно-диверсионной деятельностью. И то, чем он занимался здесь, на балтийском побережье, и в Крыму, связано именно с этим. Он готовил, минировал сооружения, порты, готовил минные ловушки, чтобы потом, когда немецкую армию изгонят, взорвать это. Убивать мирных людей, взрывать корабли, заводы, учреждения власти. Нет, сам он кнопки нажимать не будет и не нажимал. Охотно верю в это, но нажмут другие, для кого он все подготовил.