Книга Последний шторм войны, страница 67 – Александр Тамоников

— Вы думаете, что могла готовиться диверсия с отравлением воды в водохранилище? — сразу понял, к чему ведет подполковник, немец. — Нет, вряд ли. Я бы знал.

— Почему вы так уверены? — насторожился Сосновский. — Все можно было сделать с максимальной степенью секретности. И незачем посвящать в этот план многих.

— Вы, господин майор, судя по вашему правильному берлинскому говору, много лет проработали в Германии и должны знать немцев, — вдруг горько усмехнулся Хофер. — Химическое или бактериологическое оружие — это очень опасно. И даже если никто не собирался обезопасить на тот момент местное население, то себя бы командование обезопасило точно. Такие работы без представителей специальных служб и инспекций не проводятся. Даже при повышенной секретности мероприятия. Нет, это невозможно. Думаю, точка там поставлена по другой причине.

— Бахчисарайский дворец? — спросил Шелестов и отвернулся.

Эта мысль пришла ему в голову неожиданно, и Максим сразу понял, что это возможное объяснение интереса немцев к данном объекту. Не обязательно, что они что-то предприняли, но внимание было, готовность предпринять, возможно, тоже была. А вот в связи с чем? Немецкая разведка тоже работает. Они знали, что в Крыму может состояться конференция глав государств антигитлеровской коалиции. И она прошла два месяца назад в Ливадийском дворце в Ялте. Там диверсий не было. Либо наша контрразведка отвлекла внимание немцев от Ливадии, либо немцы отказались от идеи совершить диверсию, понимая, какие беспрецедентные меры безопасности будут приняты. И любая попытка совершить диверсию приведет лишь к большим потерям в местной резидентуре. Так произошло в 1943 году в Тегеране, так вычистили иранскую агентуру, когда готовился южный сухопутный путь для поставок в СССР по ленд-лизу.

Некогда впечатляюще красивая и в чем-то загадочная дорога из Севастополя в Бахчисарай через лесной массив Кара-Тау весной 1945 года представляла собой живописный, но местами суровый путь, где природа, пробуждающаяся после войны, носила на себе следы недавних боев.

Начинаясь от Севастополя в районе Сахарной Головки, дорога петляла между холмами, еще хранившими следы разрушений, — кое-где виднелись разбитые орудия, покореженные остовы грузовиков, заросшие бурьяном окопы. Но весна брала свое: склоны уже покрывались яркой зеленью, а в ложбинах цвели дикие маки, будто капли крови, смешавшиеся с землей. Воздух был наполнен запахом моря, нагретой солнцем травы и горьковатым привкусом слежавшейся прошлогодней хвои.

По мере удаления от города дорога сужалась, превращаясь в грунтовую колею, изрытую гусеницами танков. По обочинам стояли обгоревшие скелеты деревьев, но среди них уже пробивалась молодая поросль — дубки, грабинник, кизил. В низинах журчали ручьи, сбегавшие с гор, их воды, слегка рыжеватые, несли следы размытой глины. Апрельские ветра, теплые, порывистые, приносили ароматы цветущего шиповника и свежей липкой хвои.

Чем ближе к Бахчисараю, тем чаще встречались следы войны: разбитые телеги, брошенные ящики из-под снарядов, а потом и первые уцелевшие сады. Дорога выходила на открытые пространства, где среди серых скал цвели миндальные деревья, осыпая путь бело-розовыми лепестками. Ветра здесь были теплее, суше, пахнувшие полынью и медом — где-то рядом уже стояли ульи.