Книга Шах и мат, страница 46 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

На узком пространстве стены меж двух окон висело небольшое, явно купленное с молотка и старое как мир зеркало в облезлой, некогда позолоченной раме. Но других зеркал Пол Дэвис под рукой не имел. Глаза его оставались полузакрытыми; он гляделся в зеркало украдкой, словно не желая выдать себя даже собственному отражению. Утреннюю газету он аккуратно сложил по сгибам и поместил на прежнее место, постаравшись создать видимость, будто никто к ней и не прикасался, а сам взял за уголок «Полноформатный иллюстрированный альманах» за полпенни, махнул официанту за стойкой, расплатился и вышел. Избравши окольный путь, двигаясь переулками и безлюдными дворами, он спешил к доходному дому, от которого до собора Святого Павла было четвертью мили ближе, чем до кофейни, и где Дэвис арендовал мансарду.

Очутившись в своих стенах, он запер дверь, присел на край скрипучей складной кровати и, по собственному игривому выражению, «принялся раскидывать умишком».

«Опасный тип этот мистер Лонгклюз. С козырей пошел. Теперь или он, или я; да, верно – или он, или я, или я, или он. Давай же, мой котелок, вари. Нет, я это дело так не оставлю. Он дал мои приметы. В полиции живо поймут, о ком идет речь. А ведь ступни-то у меня и впрямь плоские! Не беда: подложу под пятки ветошь, вот подъем и увеличится, и всего за пенни. Все бы ладно, если б не оспины. Их не замаскируешь. Шрам или, к примеру, бородавку можно закрасить или гуттаперчей обмазать, а то розовую вафлю в желатине замочить и смесь нашлепнуть. А оспин у меня на троих хватит, с ними этот номер не пройдет».

С тревогой изучал Пол Дэвис свою физиономию, отраженную в треугольном осколке зеркала, что едва удерживался на гвозде, вбитом в оконную раму.

— Бакенбарды я сбрею – это не проблема. Длинную шею – Лонгклюза послушать, так она у меня ровно как у страуса – обмотаю капустной сеткой, а сверху бумажной тканью; уложусь в четыре пенса, а шея станет прямо-таки бычьей. Да еще буду плечи поднимать чуть ли не к ушам. Да, с бакенбардами решено. Бритым ходить не запрещается, а Лонгклюз, глядишь, и не узнает меня. Далее, если недели две не стричься, волосы отрастут – это тоже мне на руку. А впрочем, дважды надо подумать, прежде чем маскироваться. Бывшие коллеги сразу заподозрят – чего это он, дескать? С другой стороны, кому какое дело? Захотел – и побрился; волосы тоже сами растут, никого не спрашивают. А Лонгклюз – он уже целый план имеет; ох и ушлый тип! Ничего: Пол Дэвис его сам прищучит».

Мистер Дэвис повернул ручку на оконной раме (она была устроена по старому образцу) и опустил окно. За пределами комнаты, на наружном подоконнике, оказались два горшка с алыми геранями, которые вместе с хозяином кочевали по съемным квартирам.

«А если он решится на кражу? Вполне может, когда догадается, каков мой план. Нет, нельзя, чтобы вещь попала к нему в лапы – да и к полицейским тоже».

Это последнее соображение весьма беспокоило мистера Дэвиса. Он принялся оглядывать стены от пола до самого потолка; он даже взялся простукивать их костяшками пальцев на предмет пустот с таким же вниманием, с каким врач прослушивает грудную клетку одышливого пациента. Результаты он нашел неудовлетворительными, почесал в затылке, подергал себя за ухо, в сомнении ущипнул свой короткий нос; наконец, подмигнул своим гераням.