Книга Крёстные матери. Женщины Коза ностры, Каморры, Ндрангеты, страница 69 – Алекс Перри, Фелия Аллум

Как отмечает Инграски, «очевидный паритет, достигнутый женщинами внутри мафиозного синдиката, может проявляться в рабочей сфере, но не в личной». Возникает вопрос: имеем ли мы дело скорее с «псевдоэмансипацией» (по ее определению), чем с подлинной? Рассмотрим ситуацию в других странах.

Во всех главах о Германии, Японии и Аргентине упоминается «эмансипация» как фактор вовлечения женщин в преступные роли. Развитие нелегальных рынков под влиянием социально-экономических изменений и глобализации создает возможности для женщин; их растущее присутствие в криминальном мире интерпретируется как инструмент (пусть и спорный) борьбы с дискриминацией и достижения гендерного равенства. Манабу Миядзаки, например, поддерживает этот тезис применительно к Японии.

Связь между эмансипацией и преступностью также рассматривается в главе о Германии, где отмечается рост участия женщин (около 35,7%) в отмывании денег. Однако вопрос о подлинности этой эмансипации остается. Одно из объяснений – женщины «эмансипируются» через семейные связи и доверие, становясь исполнительницами преступлений, приносящих незаконный доход, или отмывательницами денег, чей пол делает их менее заметными для правоохранительных органов. В главе об Аргентине также предлагается связь между ростом уровня образования женщин и увеличением их активных криминальных ролей, особенно в розничной торговле наркотиками. Здесь выделяются две категории: дипломированные безработные, вступающие в наркоторговлю из экономической нужды, и те, кто делает это для поддержания статуса или из жадности.

Даже при возросшей эмансипации в Аргентине мы наблюдаем сосуществование старого и нового. Преступление выступает инструментом освобождения лишь в контексте неполной или искаженной современности – своеобразного перехода. Но существуют ли эти проблематичные связи между преступностью, традицией и современностью? Говоря о «кажущейся» эмансипации, не навязываем ли мы реальности моральные предубеждения? Наше исследование предпринимает первые шаги к ответам на эти вопросы.

В глобализированном мире «локальные» переменные кажутся утратившими актуальность при анализе социальных, экономических и политических явлений. Термины вроде «транснациональная организованная преступность» или «мафии» применяются к колумбийским картелям, китайским триадам и итальянским группировкам, подразумевая, что местные различия стерлись из-за унификации экономических методов.

Однако такой анализ был бы упрощением. Как утверждает Кастельс, «чем глобальнее становится организованная преступность, тем сильнее ее компоненты подчеркивают культурную самобытность… сохраняя этнические, культурные и, где возможно, территориальные основы. В этом их сила. Преступные сети, вероятно, опережают транснациональные корпорации в способности сочетать культурную идентичность и глобальный бизнес» (Кастельс 2000: 210).

Неаполитанская каморра фундаментально отличается от сицилийской Коза ностры по происхождению, структуре, деятельности и роли в обществе. Сицилийские мафиози презирают каморристов: Томмазо Бузетта назвал их «шутами» судье Фальконе (1993:99), а пентито Сальваторе Мильорино отмечал их показную и открытую деятельность (интервью, 22 августа 1997:29). Региональный контекст четко обозначает различия, включая роль женщин.