Книга Шесть дней в Бомбее, страница 25 – Алка Джоши

Я оглянулась на Филипа, но оказалось, он уже ушел. Тут я поняла, почему другие сестры звали его невидимым мужем. Никто даже не заметил, как он вышел из палаты. Словно его тут и не было никогда.

Врач и Мира негромко беседовали. Я задернула занавески, налила пациентке свежей воды в кружку и стала готовить укол. Они обсуждали ее творчество, а еще Мира рассказывала о городах, где побывала, о картинах, которые видела в Мадриде, Падуе и Амстердаме. Потом речь зашла о музыке, популярной в тех странах, где доктору Мишре и Мире доводилось жить, чем она похожа на индийскую, а чем от нее отличается. Для меня их мир был бесконечно далек, они же тасовали воспоминания, словно колоду карт. И меня кольнула зависть. Если бы я родилась в другой семье или отец не бросил нас или забрал с собой в Англию, я бы тоже могла принимать участие в этом разговоре, рассказывать, какую оперу в последний раз слушала в Лондоне, живописать, как блестит на закате река в Вене, утверждать, что Давид Донателло нравится мне больше, чем Давид Микеланджело. Мы бы отлично поболтали втроем. Все молодые, не достигшие еще и тридцати лет. Талантливая художница, симпатичный врач и загадочная медсестра. Какая же я фантазерка!

Заставив себя не обращать на них внимания, я стала разглядывать третью картину. Три девушки в разноцветных дупатта, из-под которых виднелись черные, расчесанные на пробор волосы, печально смотрели в землю. Я чувствовала их тихое смирение, их покорность уготованной им судьбе. Одна из них могла быть Индирой.

Четвертая картина отличалась от других. С нее сурово смотрел в никуда темноволосый мужчина в белой рубашке. В руке он держал три яблока. Несмотря на длинный нос и заостренный подбородок, мне он показался очень привлекательным. А вся картина – чувственной, даже эротичной. Может быть, из-за фона, выполненного в разных оттенках охры.

Я еще раз оглядела все четыре полотна. Повернулась к Мире, которая как раз что-то объясняла доктору, бурно жестикулируя. Стоило ли им мешать?

Доктор Мишра первый заметил, что я обернулась, и тут же отвел глаза и почесал щеку. Мира взглянула на меня.

— Итак?

— Первая.

Мира захлопала в ладоши.

— «Принятие». Это моя последняя серия. В ней я попыталась создать плоскую перспективу, как у Джотто и, конечно, Гогена. Персонажи прорисованы не слишком детально. Видишь, руки у невесты красные от хны, но узора не видно? Я хотела, чтобы тут у зрителя включалось воображение. Каждый придумает что-то свое. – Когда она говорила о творчестве, о деталях, отличающих стиль одного художника от другого, ее лицо оживлялось. – Скажут – и уже говорят! – что такое нарисовать смог бы и ребенок. Знали бы вы, как трудно писать просто. Возьмите хоть Пикассо!

Осмелев, вероятно, от ревности, я спросила:

— А вам какая понравилась больше всех, доктор Мишра?

Я редко заговаривала с ним на темы, не касающиеся работы. Но если он и удивился, то виду не подал.

— Три юные женщины. Я видел такие лица у девушек, которые в слишком раннем возрасте становились матерями.

Художница, улыбнувшись, положила руку ему на предплечье.

— Именно.

Доктор Мишра выпрямился:

— Мне нечасто выпадает удовольствие поговорить о живописи, однако сейчас я вынужден снова вернуться к медицине. – Посерьезнев, он добавил, обращаясь к Мире: – Расскажите сестре Фальстафф, как вы себя чувствуете. Я увеличил дозировку, вам должно было стать легче. Меня немного беспокоит, что вы все еще страдаете от боли. Доктор Холбрук вас осматривал?