Книга Желанная Шести, страница 25 – Лисавета Челищева

— Зачем это тебе?! – выпалила я, указывая на венок. – Откуда он?

— …Цветы? Дорогая, неужели ты думаешь, что я не могу различать красоту природы? Считаешь, мне не позволено ценить такие сентиментальные вещи?

Я смотрела на пожелтевшие цветки, и не мои воспоминания душили меня все больше, аки приливные волны. Шура давным—давно смастерила похожий венок, ее смех сливался в моей голове с журчанием реки Убороть в день Стрибога – праздник свободы, жизни и ветра. Она бросила свой венок в реку вместе с другими девушками, и их надежды и мечты уплыли прочь, как хрупкие лодочки. Многие молодцы словили венки в тот день на радость своим суженным. Лукьян не поймал ее венок: течение реки было слишком быстрым.

Руки Морана начали медленно раздевать меня, каждый его поцелуй на коже напоминал о настоящем, но мой разум был захвачен прошлым Шуры.

— …Моран, перед нашей долгожданной ночью, – мой голос был едва слышен за песней ливня по окнам. – Я хочу тебе кое-что подарить.

Я протянула ему кулачок и развернула его. На моей ладони лежала маленькая черная ягодка. Волчья ягода.

Я очнулась, погруженная в ледяную воду в затемненной ванной комнате, холод просачивался сквозь мою одежду, словно ледяные пальцы, цеплявшиеся за кожу. Паника охватила меня, когда я вытащила руки из воды, под ногтями было что-то красное… Кровь?

Я вылезла из воды, кинувшись к зеркалу. Мое сердце сжалось. Лицо, смотревшее на меня, было моим, но казалось маской – знакомой и в то же время чужой, сшитой из теней и чего-то порочного.

Я не потрудилась снять насквозь промокшее платье, облепившее меня – мысли были заняты другим. Толкнув тяжелую дубовую дверь, я тихо переступила порог чьих-то тускло освещенных покоев. Воздух был насыщен тревожной тишиной, я не знала, где была, да и с трудом помнила, что произошло накануне.

Тяжелые шторы закрывали лунный свет, который так и просился внутрь. Осторожным движением я раздвинула их, и серебристое сияние хлынуло внутрь, отбрасывая на паркет жуткие узоры.

Подойдя к кровати с балдахинами, я никого там не обнаружила. Она была пуста – простыни смяты и холодны.

Когда я повернулась, меня охватил ужас, дыхание перехватило. Там, на диване у потухшего камина, покоился Моран, грудь его была испещрена глубокими красными царапинами, волосы взъерошены, а на лице – застывшие тревожные морщинки.

Что-то меня завораживало в этой картине. И вскоре, я поняла, что.

Его бледная кожа еле заметно испускала темное свечение. Как дым от потухшего костра, черные тени опутывали его тело. Это свечение гипнотизировало, как будто оно было живым, то появляясь, то исчезая.

Я моргнула, зрение на мгновение затуманилось, и я подумала тогда, что все еще сплю. Но эти тени...... Осознание пришло моментально. Они же исцеляли его, обвиваясь вокруг ран на его груди, медленно затягивая их, словно щупальца ночи.

Должно быть, вурдалак внутри меня снова взбесился, и Моран поместил меня в ледяную ванну, чтобы подавить то пылающее безумие во мне, как он сделал это тогда. Но почему вурдалак повел себя так жестоко с ним? Должно быть, виной тому стала волчья ягода – я хотела предложить ее Морану. А вурдалак, вероятно, желая оставить его себе любой ценой, набросился на него.

«Он мой…» – в моей голове раздался отголосок, далекий, но пронзительный. – «Кто угодно из них, но не он!»