Книга Невинная для Лютого, страница 140 – Ольга Коротаева, Диана Билык

Я вытащил фото из файла и сжал в руке. Острые края впились в кожу.

Это ведь его силуэт. Я Серого знаю много лет, смогу в толпе и в темноте распознать за секунды. Этот изгиб выбитого в молодости плеча, что немного ниже правого, эти руки — длинные и крепкие, небрежные, этот затылок со скошенной стрижкой, эти бедра и мощные ноги. Твою ж мать!

Я пошатнулся. Перед глазами вспыхнула черная бомба справедливости. Вся моя месть была бессмысленной. Я сделал больно Ангелине ни за что. Растоптал, унизил, выбросил из машины. О, Боже, что я за тварь?!

Папка выпала из рук, фото шлепнулись под ноги и растеклись кровавой правдой. Жестокой реальностью, что навсегда сделала меня уродом в глазах Ангела.

Я поднял тяжелую голову и поймал заплаканный обвиняющий взгляд Лины. Она будет вечно меня ненавидеть, а я себя, потому будущего у нас просто нет. Его никогда и не было. Эта игра, притворство, фальшь — все эти чувства можно растоптать тяжелыми ботинками предателя.

В груди заныло так, что захотелось раздвинуть пальцами кости и вырвать сердце. Я положил ладонь на солнечное сплетение и подхватил губами недостаток воздуха.

— Ангел… Я… — ступил ближе на ватных ногах, но девушка накрыла живот руками и попятилась. Отвернулась к отцу, вжалась в него.

Мне оставалось лишь одно. Рухнуть на колени и опустить голову.

Шептал осипло и понимал, что это последнее, что могу ей сказать. Мне нет оправдания. Я ошибся.

— Прости меня, Ангел. Я готов отвечать за все, что сделал, — спрятал руки за спину и склонился ниже. — Пожалуйста, Лина, — приподнял мутный взгляд, с трудом мог различать в пелене ее бледное лицо, худенькие плечи, тонкие нежные руки, поджатые губы, ясные голубые глаза. — Мне не искупить вину, потому я дарю свою жизнь тебе. Посади меня навечно, прегрешений хватит на пожизненное. Нет, лучше убей. — Я перевел взгляд на Кирсанова, что обнимал дочь. — Застрелите, умоляю, не дрогну, пустите обойму мне в грудь. Освободите ее от моей власти, потому что я не смогу взять на руки своего ребенка. Не посмею коснуться измазанными кровью руками. Она защищала его вопреки всем моим поступкам, стояла насмерть ради малыша от насильника. Я… — меня топило в горькой немыслимой правде, что причиняла острую боль. Выбивала почву из-под ног. Уткнул взгляд в пол и порывисто выдохнул, выжал из себя искренние слова, будто порвал грудь и выложил на блюдо свое сердце: — Ангелина, я так тебя люблю и так виноват… Прости, малышка. Прости за все… что пришлось пережить. За то, что пришлось играть и притворяться. За брачную ночь тоже прости… Я должен был понять, почувствовать, что все вранье, но был слеп. Убей меня, если хочешь, и никогда не вспоминай.

Я не смотрел на жену, мне было стыдно до тошноты. Хватит с нее моего мерзкого общества. И меня осенило: нужно уйти, освободить, помочь спасти ребенка.

Кирсановы не двигались. Стояли, обнявшись, а я сквозь мутную пелену не мог прочитать их взгляды. Наверняка, ненавидящие. Осуждающие. Все так. Все правильно.

Поднялся на ноги, тряхнул головой и, как грузовой поезд, что сорвался с обрыва, попер к выходу. Я знаю, что нужно делать. Теперь, когда правда раскрылась, Чех не сможет мною руководить. Обломись, оборотень в погонах!

Хотелось реветь белугой, осознавая, как меня трахнули самые близкие. Те, кому доверял. Они издевались. Притворялись. Прятались за маской дружбы. Предатели! Сучьи твари!