Книга Цена (не) её отражения, страница 213 – Тория Кардело

Аля не понимала тогда всей глубины этих слов. Просто наслаждалась моментом, вкусом счастья, таким простым и чистым.

Но вдруг… словно кто-то невидимый провел по картине мокрой кистью, размывая краски. Солнце померкло, голубизна неба подернулась серой дымкой. Поле, цветы, бабушкина улыбка — все стало тускнеть, терять очертания, растворяться.

— Что происходит? — Аля приподнялась и заметила, как по краю поля начал клубиться туман. Не обычный утренний туман, а что-то странное, почти сверхъестественное — серебристо-белый, с перламутровыми переливами.

Бабушка закончила плести венок и надела его на голову Али. В её глазах отразилось что-то бесконечно мудрое и немного печальное.

— Тебе пора, Алечка.

— Куда? — Аля встала, чувствуя, как туман подбирается всё ближе, обволакивая ноги прохладными щупальцами.

— Домой, — бабушка тоже поднялась, и теперь стояла перед ней и почему-то казалась одновременно и реальной, и призрачной. — Тебе ещё рано быть здесь. У тебя вся жизнь впереди.

Поле затягивалось туманом всё быстрее. Он поглощал травы, цветы, деревья вдалеке, оставляя лишь белое, мерцающее ничто.

Аля протянула руку к бабушке, но та уже отдалялась, хотя и не делала ни шага назад.

— Не бойся, девочка моя, — голос бабушки доносился словно отовсюду сразу. — Я всегда с тобой. И помни — ты прекрасна именно такой, какая ты есть. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Туман сомкнулся вокруг Али, и она оказалась в белой пустоте. Ни верха, ни низа, ни направления — только бесконечное, пульсирующее ничто. Странное чувство невесомости охватило её тело, словно она одновременно падала и поднималась.

Не страшно. Скорее… щемяще. Как бывает, когда смотришь на старую фотографию и понимаешь, что этого момента больше никогда не будет. Акварельные разводы прошлого скользили мимо: обрывки смеха, тепло объятий, запах лаванды из бабушкиного шкафа. Силуэт мамы, смеющейся над чем-то. Отец, склонившийся над клавиатурой компьютера. Школьный двор. Её комната. Все люди и места, которые когда-либо имели для неё значение, проносились сквозь туман, оставляя после себя шлейф ностальгии и болезненной нежности.

Звуки наслаивались друг на друга: колыбельная, которую пела мама; скрип качелей на старой детской площадке; шум дождя по крыше; далёкий смех; её имя, произнесённое разными голосами.

Время перестало существовать. Аля была везде и нигде, во всех возрастах одновременно. Она чувствовала такую чистую, такую всеобъемлющую любовь к жизни — со всеми её несовершенствами, болью, разочарованиями, — что глаза наполнились слезами.

«Я принимаю тебя», — шептал туман вокруг её собственным голосом.

«Я принимаю себя. Со всем, что было, есть и будет».

А потом пришла боль. Острая, пронзительная, она прорвалась сквозь белое ничто, раскрашивая его алыми всполохами. За ней — холод. И тяжесть. Невыносимая тяжесть собственного тела.

* * *

Первое, что почувствовала Аля — запах. Резкий, антисептический, с нотами чего-то металлического и стерильного. Он щипал ноздри, обжигал горло, вызывал тошноту.

Потом — звуки. Мерное пиканье каких-то приборов. Приглушённые голоса. Шаги. Стук тележки по кафельному полу.

Только потом она осознала, что глаза закрыты, и их нужно открыть. Веки казались чугунными, непослушными. Свет, ворвавшийся под ресницы, был таким ослепительным, что первое мгновение она видела только белые пятна.