Книга Блюз серых лисиц, страница 206 – Елена Владимировна Добрынина

— Гвидион... Давненько я не слышал о нем. Думал, он затаил обиду, а он возомнил себя Гончаром душ, только так и не понял главного.

Я тоже понял далеко не все. Новый вопрос уже вертелся на языке, но был на корню срезан следующей фразой:

— Через месяц наши партнеры из семей О'Кифф, Россо и Моретти соберутся вместе, поговорят о важных для Чикагского бизнеса вещах, а также предоставят нам некоторые весомые гарантии безопасности. После этого ты и наша маленькая жемчужинка будете совершенно свободны в своих действиях. Сможете делать, что захотите...

Судя по его тону, мне следовало закричать «Ура, наконец-то!» и броситься в пляс, но я похолодел и крепко сжал пальцами подлокотники.

— Ты меня… увольняешь?

— Конечно нет, золотце! Но тебе пора повидать мир. Он куда больше и интереснее старого бара в большом городе. Особенно когда есть с кем делиться впечатлениями.

Я был огорошен. Наверное так себя чувствует человек, не представляющий жизни без работы, когда его неожиданно и с почетом отправляют на пенсию. Все вопросы, которые представлялись мне важными, резко перестали интересовать. Стало как-то плевать на Уэйна и неведомого Гвидиона, на Крысолова и мою странную связь со всеми ними, – все это отошло на второй план, выцвело, вылиняло. Никуда я не хотел уезжать, меня устраивали и «старый бар», и опасная работа без выходных, да и все остальное тоже... Донни был в своем праве, и сама мысль после всего произошедшего просить о снисхождении, казалась мне кощунственной. Но между «понять» и «принять» обнаружилась пропасть, которую мне только предстояло преодолеть.

После этого разговора я до самого вечера бродил как в тумане. Потом в «Нору» пришел Пинки, снабдил всех целой россыпью защитных индейских талисманов, как-то незаметно вытянул из меня причину моего уныния и, прищурив блеснувшие золотом глаза, заключил:

— Время все расставит по своим местам, ковбой. Порой оказывается, что перемены к лучшему, порой – что ты волновался совсем не о том. У всего в мире своя песня, следуй за той, что отзывается внутри, – и не ошибешься.

Он был прав, наш мудрый шаман. Чертовски, неумолимо прав.

Спустя несколько дней я уже был в строю. Выполнял не слишком обременительные поручения, опрашивал маленький народец, стоял за стойкой по вечерам, хватался за любую работу, лишь бы не чувствовать себя ни у дел. А еще снова начал играть. Классика, любимые посетителями народные мотивчики, джаз, свинг – я не ограничивал себя ни в чем. Но все чаще срывался на новый блюз.

Если у всего в мире своя песня, то для «Серых лисиц» подошел бы именно он.

Я был увлечен им до крайности, мог часами доводить до совершенства отдельные места – и тут же безжалостно менять их на другие, более подходящие. Блюз стал моей болезнью – и лекарством. Моим голубым океаном, маленькой вечностью, – и песком, в который я прятал голову, подобно страусу.

Стоило закрыть глаза – и я слышал его, видел улицы города и серые тени, мягко скользящие по ним. Я понял, наконец, почему Сол когда-то сказал, что настоящий блюз может сыграть только тот, кто многое повидал в жизни, похоже я стал на шаг ближе к тому, чтобы постичь его суть.

Я играл – и воспоминания сами собой разворачивались перед внутренним взором.

Соблазнительная, полная жизни Берди, кокетливо возлежащая на стойке – и она же, умирающая, истекающая последними каплями жизни, нежный поцелуй Мейси – и ее слезы, Магнус в траурном наряде, лихие перестрелки – и тот единственный выстрел, навсегда сделавший меня убийцей, смешливый теплый взгляд Донни – и алый ручей, заливающий его воротник...