Книга Маяк, страница 33 – Татьяна Андреева

Бальтазар стянул с её бёдер рубашку. Распустил шнурок на своих штанах. Давно он не избавлялся от этого предмета одежды так быстро. Нетерпение сводило с ума. Он устроился сверху, упираясь локтями в постель по бокам от её головы. Нега в глазах девушки опять сменилась страхом, взгляд заметался по его лицу. Ощутив чужую плоть у себя между ног, Элиз не выдержала, отвернулась, отгородилась веками, закусила запястье, захлебнулась воплем. Движение — и по её щеке на шею сбежала слеза. Бальтазар слизнул солёную каплю. Он старался не торопиться, действовать аккуратно, но понимал, что долго не продержится. В его буднях слишком много одиночества, и мало радости. Вид шелковистой кожи подталкивал к финалу, и он попробовал прикрыть глаза. В тёмном мире ощущения сделались лишь острее, голову кружил исходящий от волос девушки сладкий аромат мяты, и терпкий — тимьяна. Вдруг по его скуле скользнула прохладная ладонь. Касание было почти невесомым, будто почудилось, будто и не случилось вовсе, но эта мимолётная ласка подвела Бальтазара к черте, за которой есть только чистый восторг. Прерывистый выдох — и он упал на Элли, обессиленный, оглушённый стуком собственного сердца, ошеломлённый блаженством.

Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.

В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.

Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, — в мир беспечных снов.

Где-то громко хлопнула дверь.

Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу — облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.

Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, — всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.

При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью — отражение куда-то сбежало — и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.

Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.