Книга Камера! Мотор! Магия, страница 91 – Катерина Кравцова

— Что ж, — Лоухи приосанилась. — Так оно и есть, это вам всякий скажет, благородные господа. В моем доме привечают гостей. Не медлите же, входите в дом, отдохните с дороги, пока мои девки истопят для вас баньку пожарче.

Может, она разливалась бы соловьем еще некоторое время, но тут увидела Вейно. Наш юноша смотрел на нее исподлобья и не ждал ничего хорошего. И не дождался, ясное дело.

— Ты-то, охотник Вейно, как затесался среди моих именитых гостей? Но раз уж все равно явился в мой дом, отвечай, где то, что ты обещал привезти? Или раздумал исполнять условия нашего уговора?

Надо было срочно что-то придумать, чтобы отвлечь внимание хозяйки от потенциального зятя. И пока я раздумывала, что предпринять, в дело вмешался мой фамильяр.

— Чтоуо, приеехали? — Велизарий, хоть и был упитан, двигался легко и плавно, в полном соответствии со своей кошачьей природой.

Он дождался, пока я выберусь из экипажа, и выпрыгнул следом. Осмотрелся, потянулся, и снова обратился ко мне, как будто больше во дворе никого не было:

— Госпожауа? Это сюдауа мы и напраувляались? Я могу наконеуц получиить мяугонькую периинку и мяаса?

Хозяйка так и застыла: ну конечно, в ее коллекции редкостей совершенно точно не было говорящего кота. Да еще такого величавого — заставили бы меня сравнивать Джемса и Велизария, и я не знала бы, кому из них отдать первенство.

— Я с легкостью ответил бы на твои вопросы, любезная госпожа, — снова перехватил инициативу герцог, — если бы не было вопиющей неучтивостью начинать говорить о делах прямо с порога. Вскоре мы все обсудим, и думаю, ты останешься довольна исходом нашей беседы.

— Ты молодца напои, накорми, в баньке попарь, а потом уж и спрашивай, — пробормотала я себе под нос формулу из русской сказки.

В доме хозяйка шла впереди нас, как раздвигающий льдины ледокол. При этом все живое благоразумно кланялось и убиралось с дороги, пока чего не вышло. В общем, мне сразу стало понятно, что Лоухи в ее доме не столько почитают, сколько боятся.

Оглядываться по пути смысла не было: нас окружало все такое же отполированное до блеска светлое дерево, резьба и стерильность хорошей медицинской клиники. И еще (все попадавшиеся строения я сравнивала со своей «точкой перехода») дом Лоухи совершенно не был живым, как будто его строили не из теплой, пронизанной теплом и жизнью древесины, а, скажем, из пластика.

Когда наша процессия добралась до просторной горницы, хозяйка остановилась на пороге и поклонилась нам, прижав руку к груди — не слишком низко, просто чтобы обозначить полагающееся к случаю приветствие.

— Входите в горницу, дорогие гости. Будьте спокойны и благополучны под моим кровом, — тут Лоухи повела рукой, приглашая нас войти.

Мы чинно проследовали внутрь и расселись по обе стороны длинного стола. Хозяйка уселась во главе, и кроме нее и слуг, больше из жителей дома мы никого не увидели, как будто хозяйской дочери заказан был выход в общество. За дверями, впрочем, постоянно шушукалось и шелестело, словно там собрались желающие послушать, с чем прибыла в усадьбу наша пестрая компания.

Как бы там ни относилась к незваным гостям Лоухи, стол для нас она велела накрыть самый изобильный. Свежайшее мясо и рыба, вареные, жареные и томленые в масле, зелень, еще теплый хлеб и желтое, только что сбитое масло, соленые грибы и моченая брусника, — рай для того, кто с утра не имел во рту ни еды, ни питья. Усаживаясь поудобнее и умащивая на коленях своего фамильяра, я услышала, как плотоядно он вздохнул. Еще бы, его вожделенного мяаса на столе было в избытке.