Книга Мертвецки влюблён в тебя, страница 75 – Одария Вербенова

— Ты следующая, — говорит она хриплым шёпотом. — Я чувствую твой пульс, он такой... сладкий.

Я и Пертинакс обмениваемся коротким настороженным взглядом.

— Она живёт на втором этаже, — говорю ему тихо.

Он кивает.

Мы осторожно поднимаем по лестнице безжизненное тело Риты. Каждая ступенька отзывается оглушительным эхом в спящем корпусе. Её руки обмякли, но когда я случайно касаюсь её плеча, она вздрагивает, будто что-то внутри неё ещё борется со смертью.

Уже поздно. У Риты холодная, ледяная кожа, потому что кровь больше не течёт по венам, а шея бледная, с синеватыми следами укусов, словно припорошенная инеем.

— Спать... — хрипит она в наших руках.

— Держись... почти добрались, — шепчет Пертинакс, сжимая её под мышки. — Я позову медсестру.

— Не... не надо... медсестру... — хрипло просит она, едва шевеля губами. — Только... вы... только вы...

Мы доводим её до одноместной комнаты — маленькой, уютной, с пледом на кровати и книгами по краям стола. На стене постер с гербом факультета Политологии и социологии.

— Он... прыгнул... со спины... — шепчет она, когда мы укладываем её на кровать. — Я даже не... видела... Только холод... и боль... как будто... кости плавятся...

Я приношу влажное полотенце, смоченное под краном в ванной комнате, и теперь промываю шею Риты. Кожа под пальцами ледяная, а пульс едва уловим. Но он уже есть.

— Кто это был? — спрашивает Пертинакс встревоженно, склонившись над ней, сидя на краю кровати.

— Не знаю... голоса не было... И лица не видела.

Она поворачивает голову ко мне. Глаза теперь не пустые, в них настоящий страх. И... жажда.

— Ты... ты должна пообещать... — её пальцы впиваются в мою руку, пойманную у шеи. Холодные, но с невероятной силой. — Никому. Ни слова. Ни медсестре, ни охране, ни декану, ни тем более ректору. Я не доверяю тебе, так что если кто-то узнает обо мне, буду знать, что это ты. И убью.

— Но тебе нужна помощь — хмурится Пертинакс.

— Помощь? — она горько усмехается, переведя взгляд на него и отпустив мою руку. — Мне уже не помочь. Я чувствую, как внутри что-то растёт, разливаясь огнём. Как будто... я больше не я.

— Ты... — он замирает. — Ты стала...

— Я не знаю... — шепчет она с сожалением. — Но запах... ваш... пульс... он... звучит, как музыка.

Она закрывает глаза.

— Обещайте... что сохраните тайну. В эти дни много говорится о ненависти к вампирам. Я не хочу... быть изгнанной.

— Но ты можешь... — Пертинакс сглатывает, — напасть на кого-то? Ты новообращённая, ты...

— Я не хочу... — она плачет, судорожно всхлипнув. — Но я прошу о молчании. Если кто-то узнает, я убью Валери, и мне будет не важно, ты проболтался или она.

Я и Пертинакс снова переглядываемся. В его глазах — ужас и печаль.

— Обещаем, — говорю я.

— Но ты остаёшься здесь, — добавляет Пертинакс. — До тех пор, пока не будешь уверена, что контролируешь себя.

— Спасибо, — шепчет она ему. — Спасибо... за то, что не бросил.

В этот момент я понимаю, что между этими двумя есть симпатия.

Я укрываю её пледом, но Пертинакс просит меня оставить их вдвоём. Ничего не спрашиваю, но понимаю — он будет её кормить. Собой.

«Никакой крови, никакой жестокости!».

«Кровь, жестокость!».

«Нет кольям, да легальной крови!».

«Колоть вас кольями, лишить прав!».

Плакат с лозунгом на стене возле входной двери ПГО исписан маркерами и краской. Теперь он изрезан в клочья, и его рваные бумажные полосы свисают, как содранные кожа и мышцы. По краям угадываются следы ножа или ножниц, рваные, злобные, будто кто-то в ярости вонзал лезвие снова и снова.