Книга Слепая истинность. Невозможно простить, страница 16 – Кристина Юраш

Мама тогда едва не ахнула, когда услышала предложение. Я помню, как она схватилась за спинку кресла.

А ведь ещё десять минут назад она сокрушалась над тем, что все женихи отказались от своих предложений. И что я умру старой опозоренной девой.

И тут он. Каждое его слово имело вес. Каждый жест был полон величия и надменности. Но стоило ему только посмотреть на меня, как его взгляд, напоминающий холодный клинок, теплел.

Я вспомнила, с какой нежностью он тогда взял меня за руку. Её невозможно было скрыть. И помню, как дрожали мои пальцы, когда он склонился и поцеловал их. Я никогда не думала, что от одного поцелуя меня бросит сначала в жар, а потом в холод.

И сердце прошептало: «Он! Тот самый мужчина, которого я ждала. Но о котором не смела даже мечтать!».

Он мог быть холоден со всеми, но не со мной. Я видела, как он менялся. И это подкупало моё сердце.

Сейчас это всё кажется сном. И вот я проснулась в реальности, которая страшнее любого кошмара.

Я подумала, почему я не замечала этого раньше? Я ведь знала эти шаги наизусть. Тогда, в темноте подземелья, я училась определять по ним его настроение. Если шаги были быстрыми — значит, он зол. Если медленными — значит, голоден. Если они внезапно стихли, он стоит за дверью и слушает моё дыхание.

Раньше я об этом даже не думала. Я не прислушивалась, не пропускала каждый шаг через своё сердце. А теперь этот звук врезался в сознание громче любого крика, потому что я уже знала правду.

Дверь гостиной распахнулась.

— О, господин герцог, — мама тут же присела в реверансе. Движение было выверенным, идеальным. Ни капли суеты. — Простите за неудобство. Моя дочь, видимо... испугалась первой брачной ночи. Знаете ли, она получила очень хорошее воспитание, поэтому некоторые темы ни с ней, ни при ней не обсуждались. Так что, извините.

Я понимала, что это — игра.

Театр одного актёра для публики в лице слуг.

Чтобы кухарке не о чем было посплетничать с соседской кухаркой. Чтобы горничным нечего было обсудить в лавке завтра утром. «Герцогиня переволновалась», «Молодая жена», «Неопытность». Любые ярлыки, кроме правды. Ведь даже этот нелепый слух, который только что пустила мать, в глазах обывателя покажет, насколько я хорошо воспитана. Даже чересчур!

От этого понимания к горлу подобралась тошнота, кислая и едкая.

Он стоял в дверях. Высокий. Идеальный. Недостижимый.

Серебристые волосы, собранные в низкий хвост, ложились на черный плащ, скрепленный знаком отличия главного судьи Империи. Холодный металл символа сверкнул в свете камина. Лотар снял перчатки, медленно, палец за пальцем, обнажая длинные, аристократичные пальцы с перстнем — печатью, которая решила судьбу тысячи людей.

— Ничего страшного, — произнес герцог.

Его голос был ровным, без единой ноты раздражения.

Он улыбнулся.

Это была холодная улыбка, от которой становится страшно не только преступникам, ожидающим приговора, но и окружающим, случайно оказавшимся рядом.

— Все в порядке. Я заберу ее домой, с вашего позволения.

Он подошел ко мне. Воздух вокруг сгустился, пахнущий морозом, сталью и той самой мятой, которая теперь вызывала у меня спазм в желудке.

Я вжалась в спинку кресла, глядя в небесную синеву его пронзительных глаз. В них не было злости. Только спокойствие и терпение. Как у человека, который возвращает свою вещь, временно забытую в другом доме.