Книга И в болезни, и в здравии, и на подоконнике, страница 35 – Юлия Стешенко

Он был велик. И невообразим. Мужчина, и женщина, и огонь, и жаркий засушливый ветер – он был всем и не был ничем, существовал здесь и не существовал вообще. Я не понимал, что вижу, но не мог отвести завороженного взгляда. Когда он заговорил, я услышал яростный рев пламени, но в нем были слова, и я понимал их.

Он рассказал, куда мне идти. И рассказал, как взять желаемое. Это было несложно. Когда он говорил, когда объяснял пути и способы, все становилось до нелепости простым. Знания падали мне в руки, как спелые плоды, и все, что от меня требовалось – это поглощать их, черпая полными горстями.

Он дал мне так много, а взял самую малость. Я отдал условленную плату – кровью, и плотью, и жизнью. А потом он ушел.

Когда мать вернулась домой, она сказала, что в комнате пахнет копотью, словно после пожара. И я соврал, что пробовал разжигать камин. Решетка была чистой, и дрова лежали нетронутыми, но мать почему-то поверила. Кивнув головой, она спокойно занялась ужином.

Убитых собак я закопал на пустыре.

Выжженное добела афганское небо накрыло пустыню, как саван. На горизонте оно сливалось с таким же белым, раскаленным песком, и воздух между ними дрожал и колыхался.

Оно было там. Что-то. Оно там было.

Огромное, древнее и голодное, как очнувшийся от летаргического сна кайнозух, оно поджидало, скрывшись за трепещущей завесой горячего воздуха.

Стэн не хотел туда идти. Но у него был приказ. Поэтому он шел. И Томми шел. И Билли. Томми молчал, а Билли травил бесконечные анекдоты, древние, как говно мамонта. Юмора в них не было ни на грош, но безостановочная болтовня успокаивала, как шум воды. Дарила иллюзию нормальности.

— Слышь, Билл, да заткнись ты уже, - внезапно вмешался Томми, и Стэна захлестнул вязкий, темный ужас. Потому что нельзя было ничего менять. Нельзя было затыкать Билли. Все должно идти так же, как шло, Билли должен болтать, а Томми должен жевать спичку, и тогда у них будет шанс. Они смогут пройти, не потревожив кайнозуха, скользнут крохотными рыбками в мутном дрожащем мареве пустыни.

Стэн развернулся, предупреждающе вскидывая руку, и на лице у Томми мелькнуло недоумение, мелькнуло и исчезло, потому что исчезло лицо. Пулеметная очередь хлестнула наотмашь, и голова Томми брызнула красным и белым, он повалился на песок, вслепую цепляясь пальцами, будто хотел уползти. Стэн упал рядом, и скрюченные пальцы Томми ухватили его за рукав, рванули с неожиданной силой, соскользнули и снова рванули. С коротким воплем ужаса Стэн отпихнул эту рыщущую по песку руку, обернулся к Билли, и увидел, как тот оседает на землю, перечеркнутый очередью поперек груди. Билли хрипел и булькал, кровь пузырями вздувалась у него на губах, и он пытался что-то сказать, открывал и закрывал рот, но получалось только сипение.

— Черт! Билл! Сейчас, Билли, погоди, я сейчас! – бессмысленно забормотал Стэн, сдергивая с пояса аптечку. Смысла в этом не было никакого, потому что с такими ранами люди не живут. Они не живут, даже если рядом госпиталь, и хирург, и всякая охуенная медицинская техника. А здесь госпиталя не было. И не было хирурга. Даже гребаного окопа не было, или камней, или хотя бы, нахрен, кустов, но Стэн все равно развернул Билли и приложил к ране перевязочный пакет. Вытекающая толчками кровь мгновенно пропитала бинты, потекла по пальцам, по ладоням… Кровь была везде – на одежде, на песке, ботинки тонули в густой вязкой жиже, а Билли все хрипел, беззвучно открывая рот, и смотрел – испуганно, умоляюще. А потом Билли умер. И Стэн остался один.