Книга Я пересоберу ваш мир, страница 4 – Натали Карамель

Я слышала маму. Она двигалась по комнате. Потом шаги стихли в коридоре.

Потом начались крики.

Сначала далеко. Потом ближе. Потом совсем рядом, за стенкой шкафа. Кто-то бежал по коридору. Кто-то падал. Крики обрывались не как обычно. Не резко, а будто кто-то выключал звук.

Я зажала рот руками. Линда смотрела на меня пуговицами.

— Тихо, — прошептала я ей. — Мы мышки.

Первый день я считала.

Раз, два, три... До ста, потом сбивалась и начинала заново. Печенье хрустело во рту, крошки сыпались на колени. Вода была тёплой и невкусной, но я пила маленькими глотками, как учила мама. В углу шкафа была дыра — технический лаз. Я пользовалась им, когда становилось совсем невмоготу. Пахло оттуда металлом и чем-то кислым.

Второй день я слушала.

Шаги. Тяжёлые, медленные, нечеловеческие. Они ходили по коридору взад-вперёд, взад-вперёд. Иногда останавливались прямо у дверцы. Тогда я переставала дышать и зажмуривалась, хотя в темноте это ничего не меняло.

Я зажимала уши и прижималась к стене. Линда падала, я нащупывала её в темноте и прижимала снова.

— Это сон, — шептала я. — Это просто сон.

На третий день я перестала считать.

Печенье кончилось утром. Я съела последнее, крошку за крошкой, облизала пальцы и долго сидела, чувствуя во рту приторный вкус, который никак не хотел исчезать. Воды оставалось на дне бутылки — может, глоток, может, два.

Шаги за дверцей всё ходили. Иногда они исчезали, и тогда наступала тишина. Самая страшная тишина на свете. В ней я слышала, как бьётся моё сердце, и боялась, что оно бьётся слишком громко.

Линда лежала у меня на коленях. В темноте я водила пальцем по её лицу — пуговица-глаз, пуговица-глаз, нитка-рот.

— Мама не придёт, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Я знала это. Просто вдруг поняла, как понимают, что вода кончилась или что больше никогда не увидишь свет. Никакого щелчка, никакого озарения. Просто внутри стало пусто.

— И папа не придёт, — добавила я.

Линда молчала. Но я чувствовала, что она меня слушает. По-настоящему.

— Мы остались одни, — прошептала я.

И в этот момент я услышала шаги.

Другие.

Не тяжёлые, не медленные. Быстрые. Лёгкие. Человеческие.

Кто-то бежал по коридору.

Я замерла.

Глава 2. Тот, кто дышит

Шаги приближались.

Я сидела в темноте, прижимая Линду к груди, и считала удары сердца. Сто один. Сто два. Сто три.

Шаги бежали по коридору. Не так, как те — тяжёлые, медленные, нечеловеческие. Эти были быстрыми, лёгкими, сбивчивыми. Человек бежал. Кто-то живой бежал прямо к нашей двери.

Я замерла.

Шаги остановились. Совсем рядом. За дверью комнаты.

Дыхание. Громкое, хриплое, рваное. Человек тяжело дышал, как после долгого бега.

Я прижалась ухом к стенке шкафа. Сквозь металл было плохо слышно, но я различала: кто-то стоял там. Один. Живой.

Сердце колотилось где-то в горле.

Может быть, это мама? Может быть, она вернулась?

Я закусила губу. Мама бы позвала. Мама бы открыла шкаф сразу. А этот человек просто стоял и дышал.

Но это человек. Живой. Не оно.

Я вспомнила мамины слова: «Ты не выйдешь, пока кто-то не откроет дверцу». Она сказала — кто-то откроет. Значит, ждать, пока откроют.

А если никто не откроет? Если мама не придёт, и папа не придёт, и все уйдут, а я останусь здесь навсегда?