Книга Я пересоберу ваш мир, страница 65 – Натали Карамель

Шестерёнки. Я сделала их ещё три, влила магию. Теперь механизм ожил. Я собрала всё вместе, проверила. Заслонка открывалась и закрывалась, желоб двигался. Но не хватало главного — механизма времени. Чтобы машина сама понимала, когда кормить.

Я сидела, смотрела на свои чертежи. Время. Как отмерить время без часов? Вспомнила песочные часы в кабинете у профессора. Песок. Две колбы. Пересыпается — значит, время вышло.

Я нашла в ящике обрезки стекла. Тонкие, мутные. Вырезала два круга, спаяла их вместе, оставив маленькое отверстие. Насыпала внутрь песок — нашла в курятнике, в углу. Запаяла.

Теперь песок пересыпался ровно за минуту. Я приделала механизм к корпусу, соединила с шестерёнками. Добавила большую шестерёнку, которая будет делать один оборот за двенадцать часов.

Время потекло.

Я сидела, вливала магию, паяла, собирала. Не замечала, как темнеет за окном. Не слышала, как куры успокоились. Не чувствовала, как замёрзли руки.

Машина росла. Из кусков жести, проволоки, старого стекла. Она дышала. Я чувствовала, как магия течёт в ней, как шестерёнки крутятся, как заслонка ждёт своего часа.

Когда я подняла голову, за окном было темно. Я поставила машину на земляной пол, насыпала в желоб зерна. Подождала.

Механизм щёлкнул. Заслонка открылась. Зерно высыпалось в кормушку.

Я выдохнула. Получилось.

В этот момент хлопнула дверь в доме. Голос Григория:

— Мира!

Я выскочила из сарая. Он стоял на крыльце, оглядывался.

— Ты где была? — спросил он. — В доме темно, ужина нет...

— В сарае была, — сказала я. — Иди сюда. Посмотри.

Он нахмурился, но подошёл. Я открыла дверь.

Григорий замер.

В углу сарая стояла машина. Жестяная, некрасивая, с кривыми швами и неровными краями. Но живая. Внутри что-то щёлкало, крутилось, дышало.

— Это что? — спросил он.

— Кормушка, — сказала я. — Автоматическая. Насыпаешь зерно сюда, — я показала на желоб, — устанавливаешь время, и она сама кормит кур.

Я повернула рычажок. Машина щёлкнула, заслонка открылась, зерно высыпалось в кормушку.

— Видишь?

Григорий молчал. Смотрел на машину, потом на меня.

— Ты это сделала? — спросил он.

— Да.

— Из чего?

— Из жести, проволоки и стекла, — тихо добавила я.

Он подошёл ближе, потрогал корпус. Провёл пальцем по шву. Покачал голову.

— Таких машин ни у кого нет, — сказал он.

Он повернулся ко мне. В свете лампы его лицо было усталым, но глаза блестели.

— Твои опекуны, — сказал он. — Они сразу поняли, да? Что ты не такая, как другие женщины.

— Наверное, — сказала я.

— Они тебя учили?

— Да.

Он кивнул, помолчал. Оглядел сарай — темные углы, пыльные полки, старую лампу, которая едва освещала половину помещения.

— Здесь темно, — сказал он вдруг. — Глаза испортишь.

— Я привыкла, — сказала я.

— Привыкла она, — проворчал он. — Лампу надо ещё. Или две. Я завтра на рынке посмотрю. И стол нормальный поставлю. И ящики уберу. А то сидишь на чём попало.

Я смотрела на него, не веря.

— Вы разрешаете мне здесь работать?

— А куда деваться? — он вздохнул. — В доме нельзя — соседи увидят, языки распустят. А здесь никто не ходит.

Я засмеялась.

Он покачал головой, но улыбнулся. Потом полез за пазуху, достал кошелек. Протянул мне.

— Держи.

Я не взяла.

— Григорий, вы уже давали...

— То было на расходы, — сказал он. — А это — на дело. У тебя талант, Мира. Я в этом не разбираюсь, но вижу. Ты женщина, и делаешь то, что у нас делают инженеры мужчины. Твори, что хочешь. Только аккуратнее. Чтобы дом не сожгла.