Книга Хроники новуса II, страница 34 – Наталья Бутырская

— Сколько языков знаешь? — спросил меня старик.

— Говорю лишь на фалдорийском, а читать могу и на истинном.

— Значит, и на фалдорийском сможешь, мы почти все буквы из истинного переняли. Смотри, малец, вот тут книги на фалдорийском. Сверху указы и законы Фалдории, изданные королевской семьей, ниже — книги, переведенные с истинного языка. Дальше всё только на истинном языке: здесь — недавно написанные трактаты, а там — перепись со старых свитков. Вот в том шкафу книги из Альтариума, Эстендора и других государств, у них буквы те же, а слова совсем другие, так что туда не суйся. Читать можно лишь здесь, свечи приноси свои, но всегда вставляй в фонарь, чтобы не подпалить тут ничего.

Сейчас я свечи не прихватил, но уходить так быстро не хотелось. Старик постоял возле шкафов, понял, что я не спешу выбрать себе книгу, вернулся к столу и снова сел.

— Брат… стар… господин?

— Зови меня братом Илдросом, — хрипло сказал старик.

— Брат Илдрос, ты присматриваешь за либрокондиумом? Почему тут никого нет?

Скорее всего, Илдрос — один из тех неудачников, что не смог перейти из новусов в адептусы, потому на старости его и отправили в забытый всеми угол.

— А кому нынче нужны книги? При старом магистре всё было иначе, места пустого за столами не отыщешь, а этому пустозвону одних благородных подавай, да чтоб с мечом управляться умели. Разве это завещал нам Брадос? Ради того мы сотни лет искали и изучали древние труды? Для ратных подвигов культ не надобен, любому дуболому сунь меч — вот тебе и воин.

Я помолчал, надеясь, что это похоже на сочувствие. Старики всегда жалуются. Вечно им всё не так: и солнце греет не так жарко, и трава не так зелена, и дети непочтительны и дерзки. Пару раз старики приходили к отчиму с жалобой на меня, мол, не здороваюсь с ними, как надо, в сад залезаю за яблоками, помочь отказываюсь, и вообще меня нужно выпороть розгами, а то после смерти отца я совсем от рук отбился. А ведь то был поклеп. Я всегда здоровался, только если приветствовать стариков издали — они не услышат, а если подойти поближе, так уже они сразу заводят речь о дурных детях, что не уважают старших. В сад — да, бывало, лазил, но так все делают. А помогать — у них свои дети и внуки есть, нечего чужих гонять.

Отчим их терпеливо выслушивал, но как только они доходили до розог, неизменно выпроваживал их из дому со словами: «Своих бейте, сколько вздумается, а моего трогать не смей! Сам решу, как его растить!» Ни разу не выпорол, мне хватало и его гневного взгляда, подкрепленного увесистым подзатыльником. А я вместо того, чтоб благодарить за науку и добро, еще и злился на него, мол, ведь не отец, так чего руки распускает. Это мать его выбрала, меня не спросила, пусть ее жизни и учит. А мать он никогда не бил, даже самой слабенькой плюхи не отвешивал, за волосы ни разу не дернул. Мне никто из мальчишек не верил, когда я рассказывал об этом, ведь в их семьях немало перепадало и бабам, и детям.

— Чего стоишь столбом? Книгу-то выбирать будешь? Или над стариком пришел потешаться?

Хоть брат Илдрос и выглядел так, словно вот-вот рассыплется, но ему хватало сил, чтобы озлиться.

— Я свечу не прихватил. В другой раз буду умнее, — ответил я. — Брат Илдрос, не сочти за грубость, а сколько тебе лет? И каково твое звание в культе? Я тут первый год, мало кого знаю.