Книга Граничный Орден. Стрела или Молот, страница 57 – Наталья Бутырская

После прослушивания десятков писем Адриан научился безошибочно угадывать направление мыслей отца. И сейчас, дописав своё, он некоторое время боролся с желанием сразу подчеркнуть нужные места на отцовский манер. Но это было бы ребячеством. Недостойно насмехаться над отцом и лишать его привычного удовольствия.

Зато пришла весточка от белоцарского мага. Адриан с Паником договорились обмениваться письмами время от времени, и Карницкий был несказанно удивлен, что новый друг так скоро ему написал.

Паник сообщал, что иномирная жаровня вызвала большой интерес в Белоцарске, и даже Салтан Будилович приходил к нему и спрашивал о том, как эта вещица действует. Салтан Будилович предложил провести опыт: вывезти жаровню подальше от людей и снова привести ее в действие, чтобы просчитать, сколько ей требуется энергии, как много она может вобрать в себя за единицу времени и так далее. Еще Салтан Будилович пригласил его, Паника Куликова, в свою группу исследователей магии. Также Салтан Будилович настоятельно рекомендовал Панику написать небольшую монографию по Хлюстовке… Словом, в том письме царил исключительно Салтан Будилович, но, даже несмотря на давление столь значительного человека, между строк чувствовался небывалый энтузиазм Паника. В жизни юного мага явно скоро произойдут перемены к лучшему.

А в жизни Карницкого никаких существенных изменений не предвиделось. Как только закончились дни отдыха и Адриан вернулся к службе, снова потянулись скучные однообразные будни.

Короткие беседы в колчанной, перечитывание «Ведомостей», обсуждения недавних дел с сослуживцами, вечерняя тоска… И никто не восхвалял доблесть не только Карницкого, сунувшегося в моровую деревню на свой страх и риск, но и Марчука, который стал истинным спасителем Хлюстовки. Словно так и надо было. Словно это не подвиг, а рутинное дело. И тяжелее всего было то, что такое безразличное отношение волновало лишь Адриана.

Марчук и думать забыл о Хлюстовке. Сидел себе спокойно в колчанной, читал заметки, торчал в архиве. А потом притащил бумагу, чернила и занялся неким сочинительством, и это были не письма.

Не один час Карницкий провел, наблюдая за своим старшим. Аверий мог долго сидеть с занесенным пером, размышляя о чем-то, потом вдруг бросался писать, не замечая высохших чернил. Порой он резко зачеркивал написанное или, напротив, дописывал что-то поверх строк. Если бы Адриан чуть похуже знал своего старшего, то решил бы, что тот вдруг занялся стихосложением. Но соединить в единой фразе поэзию и Марчука сумел бы только весьма изощренный ум. Неужто Аверий занялся мемуарами на склоне дней?

Два дня Карницкий караулил момент, чтоб заглянуть в записи Марчука и узнать, что же тот пишет, но старший никогда не оставлял ни листочка без присмотра. Даже перед выходом в уборную Аверий просушивал чернила, складывал бумаги в папку, папку убирал в мешок, мешок — за кресло, и лишь потом оставлял колчанную. А лезть в чужие вещи да еще и под взглядами второй пары орденцев у Карницкого духу не хватало.

— Марчук, Карницкий! Вызов! — провозгласил чернильник и тихо добавил: — Это Глузда́.

Аверий начал было собирать записи, но, услыхав имя, остановился и сказал:

— Карницкий. Сам справишься? Это тут, прям в Старополье. Если понадобится помощь, всегда можешь меня кликнуть.