Книга Развод с драконом. Детский доктор для проклятого наследника, страница 39 – Лилия Тимолаева

— Если вы берёте яблоками и дровами, у меня есть ткань. Хорошая. Почти новая.

— Сначала посмотрю девочку, — ответила Элиана.

Девочка оказалась храбрее взрослых. Села на стул, вытянула руку и спросила:

— Вы правда жили во дворце?

— Правда.

— А почему ушли?

Мира за спиной резко закашлялась.

Элиана присела перед девочкой, чтобы не смотреть сверху вниз.

— Потому что иногда из очень большого дома нужно уйти, чтобы открыть свой.

Девочка подумала.

— Этот страшный.

— Значит, будем делать нестрашным.

— Я могу нарисовать цветы на стене?

Элиана посмотрела на закопчённую, облупившуюся стену кабинета. Потом на бабушку. Та поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло облегчение.

— Можешь, — сказала Элиана. — Только не на той, что осыпается. Мира покажет.

К вечеру на стене приёмной появились первые кривоватые цветы.

Яркие, неровные, живые.

Элиана стояла напротив них и вдруг поняла, что лечебница перестала быть только местом чужой смерти. В ней снова звучали шаги. Детские голоса. Вздохи матерей. Ругательства Миры на неподатливые ставни. Скрип ведра. Стук дров, которые стражник действительно принёс утром и сложил у стены, старательно избегая смотреть на дверь в подвал.

Люди всё ещё боялись.

Они входили осторожно, оглядывались, спрашивали шёпотом, правда ли здесь умерла первая леди Вейр. Кто-то уходил с порога. Кто-то крестил пальцы странными местными знаками. Кто-то спрашивал, не будет ли у бывшей герцогини слишком дорого. Элиана отвечала одинаково спокойно: кто может — приносит еду, дрова, ткань, помощь по дому. Кто не может — пусть всё равно приходит, если ребёнку плохо.

Так о ней и заговорили.

Сначала — как о безумной бывшей жене дракона, сосланной в проклятую лечебницу.

Потом — как о странной леди, которая не брезгует брать плату картофелем и сама открывает двери.

Потом — как о докторе.

Это слово пришло не сразу. Его принесла Тая, стоя на рынке с корзиной зелени и рассказывая соседкам, что “леди не читала заклинаний, не ругалась и не потребовала серебра, а просто посмотрела на ребёнка так, будто он человек, а не помеха”. Стражник добавил в караульне, что у бывшей герцогини язык острый, но руки спокойные. Девочка с цветами на стене сказала всем, что в проклятой лечебнице теперь можно рисовать.

К третьему дню Мира поставила у входа старую доску и вывела на ней мелом:

“Лечебница открыта. Стучать громко. Бояться по желанию.”

Элиана посмотрела на надпись и не выдержала:

— Мира.

— Что?

— “Бояться по желанию”?

— Люди всё равно боятся. Пусть хотя бы знают, что это не обязательно.

Спорить было невозможно.

По вечерам, когда поток людей стихал, Элиана возвращалась к тетради Иларии.

Она читала медленно, осторожно, с ощущением, что каждая строка может быть ловушкой. Записей было мало. Слишком много вырвано. Но даже оставшегося хватало, чтобы тревога росла.

“Чёрная чешуя в кольце не принадлежит дому Вейр.”

“Если тень примет форму дара, ребёнок поверит, что боль приходит от любви.”

“Арман слишком доверяет тем, кто говорит о пользе рода.”

“Я спрятала комнату. Если однажды другая женщина найдёт её, значит, кровь всё ещё зовёт не тех, кто сильнее, а тех, кто слышит.”

Эта строка не давала Элиане покоя.

Другая женщина.

Илария писала не просто для себя. Она писала для той, кто придёт потом. Для Элианы? Для прежней Элианы? Для неё, Лилии, чужой души в чужом теле? Думать об этом было страшно. Но ещё страшнее было не думать.