Книга Я (не) твоя: Невеста поневоле, страница 29 – Ирина Манаева

Почти месяц прошёл, как Петруха носу дома не показывает. Пришёл, рубахи да порты забрал, а отец ему.

— Хотел тебе сапоги сдарить, да, видимо, Ваньке достанутся.

— Думаешь, за сапоги хорошее отношение купишь да уважение? — усмехнулся Петька. — Бывайте, — сказал и ушёл, дверью хлопнув.

Март пришёл, лежит снег, скоро заплачет, схудеет, откроет землицу, на которой крестьянин трудиться привыкший. Разомлеет она от солнышка, разойдется, и покинет её морозный дух до будущей зимы. Станет ласку человечью принимать, что бороной по ней проходится, будто спину чешет. Примет в лоно зерно, дабы к осени разродиться урожаем, и каждый крестьянин надеется: будет новь хорошая, что до следующей хлеба хватит.

Собралась Фёкла к дочке идти, прознала, когда Рябого дома не будет, варенья в корзину уложила, будто потчевать намерена.

— Можно с тобой? — разгибает спину Лушка, что уж пятый день подряд под окном сидит, полотенце вышивает. Ложится стежок к стежку красными нитями, ладно да складно, только Фёкла прикрикивает.

— Не заслужила! Сиди, работай. Ишь, гулять надумала. Вдруг жених посватает, а тебя ларь пустой.

— Да какой жених, — обдает холодным потом Лушку. — Мала я ещё.

— Всё что надо выросло, — поправляет платок Фёкла, — сиди, говорю. А как вернусь — работу принимать стану. За Ванькой тоже пригляди, — наказ даёт и выходит.

Раскраснелась от смеха Ульяна. Чтоб весну приветить, птичек из теста лепят, яйцом мажут, чтоб румяные вышли, красивые.

— Да что ж это за птица? — хохочет Анна, свою работу показывая. — Больше на собаку похожа, — выступили слёзы от смеха, утирает тыльной стороной ладони, оставляя разводы муки на лице.

Агафья свою матери подсовывает.

— Красивая какая, — ахает Ульяна, поднимая птичку на ладони. — Вот настоящая мастерица, правда, Анна?

Застывает на пороге Фёкла, улыбка с лица сходит. Думала дочку одну дома застать, а выходит, что с вдовицей теперича, как сёстры.

— Здравствуй, дочка, — ласково произносит Фёкла, — вот гостинец принесла, — поднимает лукошко.

Не звучит больше смех, только девчонка во всю глаза на гостью таращит, понять пытается, чего та пришла.

— На пороге держать станешь? — напоминает о себе Фёкла.

— Проходи, — без радости отвечает Ульяна, полотенцем руки вытирает, бросая взгляд на подругу. А та за тесто активно принялась, будто им только и занята была. Месит, кулаками бока отбивает.

— А я думала, одна, — всё ж раздеваться Фёкла принимается. — Чаем напоишь? Поговорить надобно, — и головой в сторону вдовицы кивает.

— Так говори, — разводит руками Ульяна, — мне от Анны скрывать нечего.

— Нечего, значит, — язвит Фёкла. — И давно родную мать на вдовку выменяла?

Вздохнула Ульяна, неловкость какая-то выходит, а гостья не успокаиваться.

Нечего ей скрывать! А мне есть чего! Неужто с глазу на глаз с дочкой теперь поговорить не могу⁈ — кривит лицо, и тут же Анна собираться начинает.

— Поговорите, — пытается улыбку на губы натянуть, да как-то криво выходит. Наслушалась уж о себе такого, что не может хорошо о Фёкле думать. И надо ж так быть: мать одна, а дочка у неё другая вышла.

— Пойдём, Агафьюшка, — протягивает Анна руку дочке, а та идти не хочет. Хорошо ей в доме Ульяны. Сахару вдоволь поесть можно, весело тут. — Давай, — тянет Анна. Встаёт девчонка нехотя, за матерью плетётся.