Книга Похищенный ведьмой. Ведьма и охотник, страница 269 – Екатерина Розова

Пепельноволосая ведьма оторвала голову со стола и протянула:

— А-а-а, так ты думала, что я ей цену набиваю?

— Ну да… я когда принесла кошелек приказчику, еще пожалела, что не повременила немного, тогда испуганный торгаш был бы мне благодарен и отвалил бы мне не одну монету, а три… Он же даже тогда пропажи не обнаружил и еще искать не кинулся. Э, вот побегал бы по улице, страху натерпелся б, так был бы ко мне более щедр. Ты-то посообразительней меня будешь. Ты же ее просто продашь на шабаше подороже, Мурчин, а?

Раэ обмер: разговор ведьм слишком далеко зашел.

Ваграмон…

По представлению Раэ, там, за священными границами Семикняжия не всходило солнце. Вот не мог он себе представить над этими землями ясного дня. Там, вдоль пограничной Просеки шла кайма из некрополей, где до поры залегли полчища умертвий, для повелевания которыми нужны были мертвые некроманты. Так западные королевства копили силы против Семикняжия. Там, на западных престолах восседали коронованные маги один другого страшней. Ими начинали в Цитадели пугать подросших мальчишек после того, как они достаточно прибавляли в росте, чтобы не бояться буки и уж конечно самым страшным был архимаг на троне империи Ваграмона. Пугали и Раэ.

Да и для какого мальчишки из Цитадели могло быть иначе? Все старшие преподаватели в крыле Раэ были ходячими легендами потому, что сражались в некромантовых войнах против западных королевств и Ваграмона. Они сами об этом рассказывали редко и неохотно — слишком много было пережито. Порой Раэ приходилось узнавать об их деяниях на уроках истории, из рассказов младших преподавателей, площадных чтецов книг и странствующих сказителей-гусляров. Поэтому память о недавних потрясениях в Цитадели была свежа, жива, как нигде, но молчалива. Именно поэтому для Раэ в его пятнадцать лет Ваграмон был далек, призрачен и несбыточен, как мрачная легенда, часть которой положено передавать шепотом.

А тут эти две мымры болтают про Ваграмон так, будто это ближний постоялый двор! И у Мурчин есть то, что нужно архимагу Ваграмона!

Раэ по очереди переводил взгляд одной ведьмы на другую. Ведьма Ида была напряжена. По ней было видно, что она едва набралась храбрости и отважилась высказать госпоже, что думает. А ведьма Мурчин уронила волосы на лицо, но сквозь пепельные пряди поблескивали шкодливые глаза-турмалины.

Чувствуя, что Мурчин не препятствует ей говорить, ведьма Ида вкрадчиво продолжила:

— Что толку обладать не своим золотом, если оно тебе бесполезно, да еще опасно? Ну согласись же…

— Н-ну, зерно разума в твоих словах есть, — донеслось из-под копны волос. Ведьма Ида тотчас приободрилась.

— Так ты продашь лича и сбросишь эту ношу с плеч? — поспешно повторилась Ида, жадно сверля госпожу глазами, — ты пойми, я боюсь. И за тебя, и за себя… да не пей ты, сейчас под стол свалишься!

Последний возглас Ида издала потому, что Мурчин отбросила с лица волосы и потянулась к бокалу. Вид у Мурчин, открывшей лицо, оказался озабоченным.

— Я не могу не пить, Ида, — вдохнула Мурчин , — и я на опьянею, не бойся.

— Да как ты не опьянеешь? Ты уже никакая!

— Я все эти дни пью!

— Да как же так, что с тобой?

Мурчин села, отерла ладонями лицо и произнесла:

— Ты все говоришь правильно, и я должна тебе признаться… я боюсь. Я ужасно боюсь явиться на шабаш, ах, Ида, будь проклят тот день, когда я нашла филактерию!