Книга Калинова Усадьба, страница 126 – Алла Титова

Она вспомнила Богояра — его тяжёлый взгляд, когда она случайно встретила его на дороге. Он знал. Он всё знал про сына. И что сделал? Выпорол тайком и женил. И продолжил жить дальше, будто ничего не случилось.

А девушки молчат. Потому что боятся. Потому что стыдно. Потому что некому рассказать. Потому что даже если расскажут — никто не поверит. Кто поверит на слово какой-то нищей девке?

Лекарка подняла голову к небу, посмотрела на звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. И вдруг поняла, что она сама всё это время молчала. Помогала, лечила, утешала, собирала по кусочкам истерзанные тела и души — но молчала. Потому что боялась. Потому что думала: такова жизнь, переживут. Потому что надеялась, что кто-то другой скажет, кто-то другой остановит.

А кто, если не я?

Она вспомнила глаза Весняны — пустые, остановившиеся, полные боли и непонимания. И поняла, что завтра, или через неделю, или через месяц в её дверь снова постучат. С новой девушкой. С новой болью. С новой золотой монетой.

— Нет, — прошептала она в темноту, и голос её был твёрдым, как никогда. — Хватит.

Она посидела ещё немного, глядя на луну, слушая, как в избе тихо стонет во сне Весняна, как мать шепчет что-то утешающее, как потрескивает лучина за окном. Потом медленно, с трудом разгибая затёкшую спину, встала.

В голове уже созревало решение. Она знала, к кому пойти. Не к Богояру — бесполезно. А к тем, кто сам пострадал. К мужикам из барака. К тем, чьи дочери, сёстры, невесты возвращались домой сломленными. К тем, у кого тоже есть кулаки и дубины.

Она не станет кричать о справедливости. Она просто расскажет правду. А правда — она сама найдёт дорогу.

Лекарка ещё раз взглянула на звёзды, вздохнула и пошла в избу — долечивать Весняну, перебирать травы, ждать нового дня. Но внутри у неё теперь было спокойно. Она сделала выбор.

Больше она не молчит.

Весть разнеслась по баракам глухо, как подземный гул.

Никто не мог сказать точно, кто первый заговорил. Может, лекарка, которая больше не могла молчать, обмолвилась кому-то из надёжных баб. Может, сама Богдана, заживляющая раны на лице, сквозь слёзы выдавила имя. Может, Веснянина мать, не выдержав, шепнула соседке, а та — другой, и пошло-поехало.

К вечеру в бараках знали все.

Радослав.

Сын хозяина. Тот самый, светловолосый, с тихой женой, который всегда улыбался так ласково и смотрел так пусто. Он.

Сначала бабы завыли — тихо, в подолы, чтобы никто не слышал за стенами. Потом смолкли. А когда смолкли, в воздухе повисло что-то другое. Тяжёлое, зрелое, как грозовая туча перед грозой.

Мужики собрались в дальнем углу барака, у печки, где обычно сушили портянки. Сидели молча, глядя в пол, в стены, в огонёк лучины. Никто не решался начать. Слишком страшное дело задумали.

Первый заговорил Пахом — плотный, кряжистый мужик лет сорока, с руками, узловатыми от работы, и глубокими морщинами на лице.

— Я пойду, — сказал он глухо, и голос его прозвучал как удар топора по дереву. — Кто со мной?

Молчание. Потом зашевелились, завздыхали.

— Я, — отозвался Фёдор, мужчина помоложе, с бельмом на глазу.

— И я, — поднялся Тихон, старый уже, седой, но ещё крепкий.

Один за другим поднимались мужики. Кто с молчаливой яростью, кто с горькой решимостью, кто со слезами на глазах, которые не стыдились вытирать. К полуночи их набралось больше десятка.