Книга Калинова Усадьба, страница 19 – Алла Титова

Данияр пошёл на ощупь, как слепой, ориентируясь по скрипу калитки, по тропинке, которую знал с детства, по запаху яблонь, что тянул из сада даже сквозь туман. Ноги сами несли его туда, где вчера, позавчера, каждый день этой короткой, бесконечной недели ждала она. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало, и он корил себя за эту слабость, но ничего не мог с собой поделать.

Сад встретил его тишиной. Даже птицы ещё не проснулись — только где-то далеко, за туманом, едва слышно журчала река да изредка доносился петушиный крик с дальнего конца усадьбы. Яблони стояли белые от росы, и капли, тяжелые, холодные, падали на лицо, на руки, когда он задевал ветки. Пахло прелыми листьями, мокрой корой и тем особенным, сладковатым духом, который бывает только в саду ранним утром, когда солнце ещё не высушило росу.

Она ждала у рябины.

Стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, кутаясь в свой ветхий платок, и смотрела в ту сторону, откуда он должен был появиться. Данияр увидел её не сразу — туман скрадывал очертания, делал её призрачной, почти нереальной. Но сердце узнало прежде, чем глаза разглядели. Она шагнула навстречу, и он вдруг остро, до боли, понял, что сейчас, в этот миг, она прекраснее всего, что он видел в жизни. Лицо её было бледным, глаза припухшими — видно, тоже не спала. На платке блестели капли росы, коса растрепалась, и рыжие пряди падали на плечи, на грудь.

— Пришла, — выдохнул он.

— Обещала ведь, — ответила она тихо.

Они стояли друг напротив друга, и туман клубился вокруг, скрывая всё, кроме них двоих. Казалось, весь мир исчез, растворился в этой белой мгле, и остались только они — и этот миг, который никак не хотел заканчиваться.

Данияр смотрел на неё и не мог наглядеться. На каждую веснушку, на ресницы, на губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться. На тонкую шею, где билась жилка. На руки, сжимавшие край платка. Он хотел запомнить её такой — навсегда.

— Мне пора ехать, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Знаю.

Она опустила глаза, теребя край платка. Губы её дрожали, но она держалась — не плакала. Только смотрела куда-то в сторону, в туман, и молчала. Данияр видел, как она борется со слезами, как сглатывает, как сжимает пальцы.

Он шагнул ближе. Взял её за руку — холодные пальцы вздрогнули, но не отдёрнулись. Её рука была маленькой, хрупкой, с цыпками, и он вдруг подумал, что никогда раньше не держал в руках ничего более ценного.

— Параскея... Это всего на год… — Он запнулся. Слова были нужны — важные, правильные, такие, чтобы она запомнила на все эти долгие месяцы разлуки. Но в голову лезло только одно, простое и глупое: — Ты жди меня. Пожалуйста.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но не падали — держались на ресницах, дрожали, как роса на утренней траве.

— Буду, — сказала она чуть слышно. — Год, два, всю жизнь. Только ты... ты возвращайся.

— Я вернусь. — Он сжал её пальцы крепче, чувствуя, как бьётся её кровь. — Через год. Как только служба кончится, сразу приеду. И мы... мы будем вместе. Навсегда.

Она смотрела на него, и в глазах её, зелёных, как лесная трава, было что-то такое, от чего у него самого перехватило дыхание. Не только любовь — вера. Она верила ему. И эта вера была тяжелее любого обета, данного перед богами.