Книга Калинова Усадьба, страница 49 – Алла Титова

Параскея лежала, глядя в потолок, и слёзы всё текли. Лекарка права. Она права. Это не ребёнок. Это скверна. Это то, что он оставил в ней, как метку. И если она оставит это в себе — будет носить его в себе всю жизнь. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Будет смотреть на это дитя и видеть его глаза, его руки, чувствовать его запах.

— Спи, — велела лекарка, укрывая её тулупом. — Завтра у нас с тобой дела.

Параскея закрыла глаза. Сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

* * * * *

Утром её разбудил запах свежего отвара. Лекарка уже хлопотала у печки, и в избе пахло дымком, травами и ещё чем-то — хлебом, что ли? Параскея села на лавке, чувствуя странную лёгкость. Будто вчерашняя тяжесть, что давила на плечи, на грудь, на живот, ушла, растворилась.

— Вставай. Пора дела делать, — сказала лекарка, и голос её звучал почти весело, буднично.

Параскея поднялась. Ноги дрожали, но она стояла. Лекарка подала ей кружку с отваром — горьким до скрежета на зубах. Параскея выпила, не поморщившись. Потом легла на лавку, как велели, и закрыла глаза.

— Зажмурься, — сказала лекарка. — И думай о чём-нибудь хорошем. О том, кого любишь.

Параскея зажмурилась. И перед глазами встал Данияр. Не тот, каким она видела его в последний раз — растерянного, с грустными глазами, — а тот, первый. Высокий, тёмный, с улыбкой, от которой у неё всё внутри переворачивалось. Его голос, шепчущий клятву на рассвете. Его руки, осторожно убирающие прядь с её лица. Его губы на её губах.

«Вернусь и заберу тебя. Будь ты нищенка, будь ты княжна — мне всё едино. Ты моя».

А потом стало больно. Очень. Остро, режуще, невыносимо. Она вцепилась в края лавки, закусила губу, чтобы не закричать. Где-то рядом, сквозь шум в ушах, слышался голос лекарки: «Терпи, терпи, девонька, сейчас всё кончится». И она терпела. Думала о Данияре. О его улыбке. О его глазах. О том, что после этой боли начнётся новая жизнь. Другая. Без этого ублюдка внутри. Без его семени. Чистая. Свободная.

Только бы дождаться. Только бы он вернулся.

Пока Параскея осталась у лекарки, Светлана домой не пошла.

Ноги сами понесли её в другую сторону — туда, где за высоким тыном, сложенным из тёсаного камня, белели господские хоромы. Там, за крепкими стенами, жили те, кто считал себя хозяевами жизни. Светлана шла, и слова копились внутри, жгли грудь, просились наружу. Справедливости хотела. Хоть какой-то справедливости за свою девочку, за её слёзы, за ту боль, что она пережила и ещё переживёт.

Усадьба близилась. Вот и старые дубы, посаженные ещё дедом нынешнего хозяина, — могучие, корявые, с раскидистыми кронами, которые даже осенью держались плотно, неохотно роняя листву. Вот и ворота — высокие, кованые, с медными заклёпками, блестящими даже в пасмурный день. За ними — широкая мощёная дорога к крыльцу, по сторонам — аккуратные амбары и ледники, крытые тёсом, и людская, где жила челядь, но сама людская была выстроена добротно, не в пример баракам для сезонных.

У ворот её остановил сторож — парень молодой, с нагловатым лицом, в суконном кафтане, какого у мужиков из бараков и близко не было.

— Ты куда, баба? Чего надо?

— К хозяину, — сказала Светлана твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — По делу. Скажи — Светлана, мать Параскеи, той, что в саду работала. Пусть примет.