Книга Дело о стаях, страница 70 – Алёна Сереброва

— Герман. Его звали Герман. И, несмотря на симпатичное лицо и харизму, он был той ещё мразью.

«Ты Германович. Ты мой сын».

Рука неосознанно взлетает к плечу, где под толстовкой прячется полоска пластыря, закрывающая рану.

Герман всё-таки не соврал.

* * *

— Расскажи мне про него, — просит Слава, прерывая повисшее в кухне молчание.

— Ты просил только имя, — напоминает мать с кривой усмешкой и Слава осторожно пожимает плечами.

— А теперь прошу рассказать о нём. Всё, что ты знаешь.

Слава смотрит на мать и только поэтому замечает, как меняется её лицо. Как тонкие брови перетекают из состояния хмурости к недоумению, а морщинка между ними разглаживается, уступая трём горизонтальным дорожкам на лбу.

— Что-то случилось.

— Мы с ним пересеклись, — отзывается Слава, понимая, что пришло время для этого маленького признания. — Поэтому мне нужно знать о нём всё.

Вот теперь мать садится. Тяжело опускается на стул напротив и, по тому, как бледнеет её лицо, Слава понимает, мать его боится.

— Я надеялась, что этого никогда не случится, — едва шевеля губами, признаётся она. — В моей комнате на шкафу есть коробка из-под обуви. Принесёшь?

* * *

Покрытая толстым слоем пыли невысокая картонная коробка оказывается на удивление увесистой. Прежде чем поставить на стол, её приходится очистить, а уже потом…

— Когда-то давно, — начинает мать, обнимая ладонями, будто в поисках поддержки, кружку с подостывшим чаем. — Нет, не так… С твоим отцом я познакомилась участь в институте. Кто-то привёл его на квартирник по случаю какого-то праздника. Я уже и не помню, что мы тогда отмечали. Помню только, что он был уверенным в себе, высоким и симпатичным, а ещё на несколько лет старше. Мне польстило тогда, что он обратил внимание именно на меня. И что встречаться тоже предложил потом мне: маленькой, рыжей и тощей девчонке.

Слава слушает, наблюдая за тем, как кривятся в горькой усмешке губы матери и как она качает головой, отворачиваясь к закрытому тонкой занавеской окну.

«Он действительно влюбился? Или чего-то хотел от неё, а потом всё просто вышло из-под контроля?»

— А потом всё так быстро закрутилось… Свадьба, переезд к нему, твоё рождение. Он работал, иногда уезжал в командировки, изредка выезжал на охоту. Ещё реже приводил друзей в дом. Я радовалась, потому что у подруг было совсем не так. Они даже завидовали… Открой коробку, там должны быть фотографии. Правда, немного.

Устало поднявшись, она хромает к шкафчикам, чтобы вернуться с небольшой бутылкой коричневато-янтарной жидкости, в которой Слава угадывает коньяк.

— Не возражаешь? Не хочу больше говорить о нём на трезвую голову. Уж прости.

Под звук открываемой бутылки Слава всё-таки снимает крышку с коробки, чтобы тут же наткнуться на те самые снимки, о которых говорила мать.

— Думаю, он любил тебя. А может своё лишь своё представление о тебе, не знаю.

Слава старается не смотреть, как мать пьёт, разбавив чай в кружке коньяком, но запах алкоголя всё равно щекочет нос.

— Мам, может не стоит?

— Ты и сам захочешь выпить к концу, — обещает она, делая глоток. — Тем более я немного.

Фотографии в пачке слиплись от времени и поддаются просмотру нехотя, будто не желая открывать свои тайны.

На всех них Герман, улыбающийся, довольный. Только глаз эта улыбка редко касается. Даже на свадебном фото взгляд у него кажется расчётливо-холодным. Зато мать, стоящая рядом с ним в белом платье, улыбается: маленькая, худенькая и такая счастливая.